Градус любви - Кэнди Стайнер

Я взглянул на упомянутую банку, словно она выдала мою тайну, хотя прекрасно понимал, что и сам неплохо с этим справляюсь.

Я всегда с трудом скрывал свои эмоции. Джордану это удавалось лучше всех, а вот Майки утаивать что-то совсем не умел. Но я не сильно от него отстал. Я пылил, когда злился. Частенько ввязывался в драки. Закрывался от тех, кто пытался мне помочь. Парился и хандрил, но никогда не делился своими чувствами.

Может, знал, что никто не сможет помочь.

Может, слишком боялся признаться, что мне это нужно.

– А, – помолчав, сказала мама. – Дело в девушке?

Я вздохнул и провел пальцем по краю банки.

– Все настолько очевидно?

Мама засмеялась.

– Ну, за эти годы я частенько видела, как ты расстраивался, Ноа. Но такие… такие страдания может принести только разбитое сердце.

Я ничего не ответил, и мама поджала губы, задумавшись, что еще тут сказать, а потом продолжила:

– Знаешь, я всегда знала, что если ты влюбишься, то влюбишься по уши. Ты всегда так внимательно смотрел на нас с отцом, и у меня возникало ощущение, что именно ты будешь ждать подходящую девушку. Не пойми меня превратно, – добавила она, криво улыбнувшись. – Я не настолько наивна, чтобы думать, что у тебя никогда не было девушки и ты не разбил попутно несколько сердец. Но я подозревала, что ты просто не готов отдать свое сердце. Нет, только если почувствуешь, что встретил своего человека.

Я покачал головой.

– Как у тебя получается? Неужели все мамы обладают суперсилой, позволяющей им видеть своих детей насквозь?

Она рассмеялась.

– О, мне бы такая не помешала. Думаю, что мне легче тебя понять, – пожав плечами, ответила мама. – Ты очень на меня похож. И, кажется, с тобой у нас особая связь с самого рождения. – Она снова хихикнула. – Твой отец всегда к этому ревновал. Он хотел, чтобы ты был папенькиным сынком, но ты, если болел или расстраивался, всегда ходил хвостиком за мной.

Я улыбнулся, и при упоминании об отце защемило сердце.

– А теперь, – сказала мама, похлопав меня по колену. – Расскажи мне о ней.

Я вздохнул.

– Если я расскажу, ты будешь во мне разочарована.

– Проверим?

– Она помолвлена, – тут же выпалил я.

Как и думал, мама побледнела.

– Ноа Эммануэль.

– Знаю, знаю, – сказал я, зажав пальцами переносицу. – Уж поверь, я пытался держаться подальше, установить между нами границы. Но, мам, клянусь богом, она, как магнит. Чем сильнее я пытался не приближаться, тем сильнее она притягивала меня. Понятия не имею, почему и как. Просто знаю, что был не в силах сопротивляться, когда дело касалось ее.

От моих слов мамин взгляд смягчился.

– Ну, если я чему-то и научилась в любви, то скажу так: любовь редко подчиняется правилам, которые мы устанавливаем. – Мама вздохнула. – Ты говоришь о Руби Грейс Барнетт?

Я не ответил.

Это было ни к чему.

– Знаешь, когда ты был младше, я порой несколько дней ждала, когда ты наконец расскажешь, из-за чего расстроился, – сказала она. – Твои младшие братья раскалывались за пару минут, а Джордан всегда держал все в себе. Но ты… – Мама улыбнулась. – Тебе просто нужно было время.

Я кивнул, зная, что это правда.

– И я пойму, если тебе и сейчас нужно время. Просто мне невыносимо видеть тебя в таком состоянии, я хочу помочь. – Мама протянула руку и сжала мое предплечье. – Но не смогу, если не расскажешь, что произошло.

Я вздохнул, посмотрев на небо, а потом перевел взгляд на маму.

– Даже не знаю, с чего начать. Не пойму, как все так вышло и с чего вообще началось. Просто так… случилось.

– Когда она перестала быть надоедливой девчонкой, которая пинала твою скамейку?

Я усмехнулся.

– Когда заявилась на винокурню в платье, в котором выглядела взрослее меня, на каблуках, подчеркивающих красоту длинных ног, а ее губы были такими же красными, как старый папин «Камаро».

Мама улыбнулась.

– Тогда с этого и начнем?

Так я и сделал.

И не успел опомниться, как село солнце, и крыльцо, на котором мы с мамой тихонько покачивались, стали освещать полумесяц да звезды. Я говорил, а она слушала, кивая и иногда что-то спрашивая. Но в основном мама молчала, и вечер тоже стоял тихий, если не считать негромкой музыки, доносившейся из дома, где братья наверняка подслушивали.

Рассказав маме о домике на дереве и о том, как ушла Руби Грейс, я замолчал.

Больше рассказывать было нечего.

Мама потянулась и сжала мою ладонь, лежавшую на подлокотнике кресла, а после снова сложила руки на коленях. Она покачивалась, не сводя со звезд взгляда, и заговорила только спустя время.

– До твоего отца у меня был другой мужчина.

Я приподнял бровь.

– О чем ты?

Она вздохнула.

– До того, как я влюбилась в твоего отца, мне нравился другой мужчина. А я нравилась ему. Я могла бы сказать, что мы были влюблены… но не так, как с твоим отцом. Та любовь была моложе, безумнее, не такой крепкой.

– А папа знал?

Мама улыбнулась.

– Да. Если честно, его это мало интересовало. Но я ему рассказала – просто потому, что хотела быть с ним честной.

Я кивнул, задумавшись, почему она рассказывает об этом спустя столько лет.

– Когда мы с твоим отцом объявили о нашей помолвке, тот, другой мужчина, вернулся в мою жизнь. Это было много лет назад, – сказала она. Мама грустно улыбалась, а взгляд ее был отстраненным. – И он встречался с женщиной… с которой я когда-то дружила. Однако, прослышав о нас с твоим отцом, он пришел ко мне. Признался в любви и умолял не выходить замуж.

У меня отвисла челюсть.

– Ничего себе. Папа знал?

Она усмехнулась.

– Ну конечно. Я рассказала, когда это случилось, но его это снова не сильно интересовало. Вот чем отличался твой отец. Я всегда была с ним искренна, а он всегда мне доверял. Думаю, так я и поняла, что наша любовь настоящая. Не было ни ревности, ни страха быть преданным. Мы просто… мы просто знали. Наш союз был данностью, понимаешь?

У меня сжалось сердце.

– Да. Понимаю.

Мама улыбнулась.

– В общем, я рассказываю тебе об этом, потому что… отчасти, только чуточку, у меня оставались чувства к тому мужчине. Я понимала, что это неправильно, но когда он пришел ко мне, пришлось разбираться с теми эмоциями, которые я испытывала с ним. И, не будь я такой стойкой, не люби мы с твоим отцом друг друга