Присвоенная - Марина Багирова

— Что за…?

— Ты пахла Адамасом!!! — заорал он и в притворном изумлении покачал головой. — Я не находил ответа, как такое возможно… Но, знаешь… теперь мне это уже не интересно!

— Кристоф…я люблю тебя, поверь мне. Хоть раз в жизни..

— Твоя жизнь слишком коротка! — отрезал он и спустя мгновение выволок меня на улицу — оказалось, что мы уже приехали, но оглушенная непостижимыми обвинениями я не замечала ничего вокруг.

— Кристоф… — начала я снова по инерции, но сильный рывок сбил меня с ног.

Все слилось в сплошную полосу — полосу унижения и боли. Под взглядами моих бывших слуг, полными тайного удовольствия, он тащил меня как вещь. Не особо ценную, и потому не было нужды останавливаться на порогах, не было необходимости поберечь меня на ступеньках… И если вначале я проявляла чудеса изворотливости, уклоняясь от самых острых углов, то достигнув его крыла — нашего крыла в далеком, почти забытом, прошлом — я, израненная и избитая, уже равнодушно принимала новые удары, синяки и ссадины.

— Диана! — возглас Мойры заполнил весь дом, и вдруг мне стало хуже — ее искреннее сострадание напомнило о моей невиновности и о том, что я еще жива …пока.

— Пожалуйста… больно… Кристоф… — в моем голосе было все — покорность, мольба, принятие судьбы…

Казалось, я пробилась сквозь его ледяной щит на мгновение, но потом он продолжил безжалостное продвижение, медленно убивавшее меня. И спустя вечность, наконец, достиг комнаты, запустив меня внутрь скользить по полу, оставляя за собой кровавую дорожку…

— Безумец! Что ты с ней делаешь?! — в комнату ворвалась Мойра.

— Мойра, уйди! — закричал Кристоф, и это был не крик, а рев раненного зверя.

— Она же человек! Ты хоть понимаешь, какую боль причиняешь ей? Она же хрупкая…Кристоф, остановись! — и Мойра бросилась ко мне, еле видимая сквозь красный туман, застилавший глаза.

— Уйди! — он перехватил ее на полпути и бросил о стену, свалив полки с ужасающим грохотом.

Но нежная тоненькая Мойра извернулась и бесстрашно кинулась на Кристофа, невзирая на разницу в размерах. Мне хотелось предостеречь ее — сегодня был плохой день, чтобы спорить с братом, но прежде, чем я смогла выдавить хоть одно слово, бой был окончен — Мойра продержалась против него буквально пару минут.

— Охрана! — взревел он и, как только они явились, распорядился: — Заберите ее отсюда!

Было видно, с какой опаской они подходили к ней. Даже вчетвером охранники ее боялись. Но несоизмеримо больше они боялись разъяренного хозяина, и потому, несмотря на все ее мастерство, в конце концов, Мойра была обездвижена.

— И никогда не смей мне перечить! — проорал он ей победно. — А Дианы ты больше не увидишь — я отдам ее на корм!.. Нет! Я убью ее сам! Ты слышишь?! Сам убью!

Мойра подняла голову. Ее черный взгляд заставил отшатнуться охранников, и она неожиданно рванулась, стремясь всем телом ко мне, но безуспешно — присутствие Кристофа умножало силы, противостоящие ей. И пока четверо здоровенных мужчин тащили ее из комнаты, она не сводила бездонных глаз с меня, лежавшей грудой на полу…

Отрезав дверью единственного сострадавшего, Кристоф взял стул и, развернув его, сел. Он долго смотрел на меня. И молчал. А мне хотелось спросить его, нравлюсь ли я ему теперь…После всего, что он сделал…

— Под этим домом есть тюрьма, — неожиданно сказал он тоном, каким обычно рассказывают о погоде. — Я сам ее спроектировал и руководил строительством. Она уже бывала для меня весьма полезной. Ее стены особенной конструкции — не пропускают ни стонов, ни криков. Ее двери не позволяют запахам просочиться. Ты можешь жить там годами — ничто не напомнит о тебе… А можешь умереть, …как и сотни других до тебя…бесследно…

Сотни… Мне хотелось уточнить, были ли это сотни любимых, убитых им… Была ли среди них хоть одна, которую он считал равной себе — достойной его доверия…

Вдруг он бодро ударил по коленям, будто собираясь в дорогу — неуместный человеческий жест, и констатировал, глядя на меня сверху вниз с холодным, клиническим, интересом:

— Ну, что ж, пора…Последнее слово?

Он был так добр — вспомнил традиции. Существовали ли теперь слова, ради которых мне надо было напрячь все силы, вытолкнуть воздух и разорвать спекшиеся губы — слова, имевшие значение? Но, заглянув в изломанную себя, я их нашла.

— Когда… узнаешь правду… помни… я не прощу тебя… никогда…

Никогда… Никогда раньше бездна в его глазах не была такой черно-голодной.

— Это и не потребуется…

Черты его лица исказились, будто кто-то безжалостной рукой содрал маску — яркие губы, что я так любила целовать, высокие резкие скулы, мудрый лоб, изумруд глаз, затененных густыми ресницами — мой любимый исчез окончательно, вызвав во мне последнюю, но самую сильную боль. Совершенная, завораживающая красота растворилась — передо мной вновь было безобразное чудовище…

…Крики боли не мешали тем, кто отскребал меня от пола, как не трогали они и равнодушного монстра, наблюдавшего за своими слугами. Они проволокли мое безвольное тело мимо хозяина, позволив нашим взглядам соприкоснуться в последний раз, и покинули комнату.

Я не заметила, когда километры знакомых коридоров сменились влажным сумраком катакомб. И не поверила, что путь окончен, даже, когда перед моим лицом открылась массивная дверь в темноту, и сильные руки швырнули меня туда наугад. Пол ударил в меня, разбив окончательно, и я услышала, как где-то далеко щелкнул замок.

Тьму заполнила бесконечная оглушающая тишина…

Равнодушная судьба решила, что этой фазе пришел конец — оборвав мои яркие крылья и содрав кожу счастья заживо, она бросила меня умирать…