Тени предков - Джорджет Хейер

Гастон заморгал.

– Слушаю, монсеньор, – с усилием выговорил он.

– Отправишься ты, разумеется, на «Серебряной королеве», а все, что тебе поручено, доставишь в Портсмут в карете. – Его светлость бросил камердинеру пухлый кошелек. – Да, и в Портсмуте, по дороге в Эйвон-Корт, ты отыщешь гнедую лошадь.

– Bon Dieu! – прошептал Гастон. – Гнедую лошадь, да, монсеньор.

– Гнедую лошадь, которая принадлежит некоему мистеру Мэнверсу из Кросби-Холла и была продана милордом Рупертом в понедельник. Ты ее выкупишь. – Вслед за первым полетел второй кошелек. – Цена не важна. Распорядишься, чтобы ее отвели в Кросби-Холл с поклоном от милорда Руперта и… э… благодарностью. Это ты тоже понял?

– Да, монсеньор, – ответил Гастон уныло.

– Bien. Сегодня, если не ошибаюсь, среда. Вернешься сюда не позднее понедельника. А теперь пошли ко мне Мийкина. Можешь идти.

Незамедлительно явился грум.

– Ваша светлость изволили звать?

– Да. Поедешь в Париж, друг мои, не позже чем через час.

– Слушаюсь, ваша светлость.

– И предупредишь превосходнейшего Уокера о моем приезде. Вернешься с дормезом, малой дорожной каретой и коляской для багажа милорда Руперта. В Руане, Тине и Понтуазе оставишь сменных лошадей. В Руане я переночую в «Золотом петухе».

– Слушаюсь, ваша светлость. Какой день назвать хозяину?

– Не имею ни малейшего представления, – ответил герцог. – Но когда приеду, мне потребуются четыре спальни, гостиная и комнаты для моих слуг. Надеюсь, я говорю ясно?

– Да, ваша светлость.

– Это все, – сказал Эйвон.

Мийкин поклонился и вышел.

– Voyons, – заметила Леони из своего кресла у камина. – Мне очень нравится слушать, как вы говорите, сделай это, сделай то! Мне нравится слышать, как они отвечают только: «Слушаю, монсеньор» – и сразу бегут исполнять ваше распоряжение.

Эйвон улыбнулся,

– Только раз в жизни у меня был слуга, который осмеливался возражать, когда я приказывал.

– О? – Леони посмотрела на него самым невинным взглядом. – И кто же это был, монсеньор?

– Паж, моя дорогая, по имени… э… Леон.

Глаза у нее заискрились, но она чинно сложила

руки на коленях.

– Tiens! He понимаю, как он посмел, монсеньор.

– Мне кажется, он посмел бы сделать все, что ему вздумалось бы, – сказал герцог.

– Правда? А он вам нравился, монсеньор?

– Ты кокетка, дорогая моя.

Она засмеялась, покраснела и кивнула.

– Это не комплимент, – заметил герцог, подошел к камину и сел. – Как ты слышала, я послал

за твоей дуэньей.

– Да. – Она состроила гримаску. – Но ведь до понедельника она не приедет, правда? А зачем мы едем в Париж?

– Почему бы и нет? – ответил Эйвон. – Твое воспитание почти завершено. И ты сделаешь реверанс высшему свету.

– Неужели, монсеньор? Vraiment? Наверное, это будет fort amusant[111]. И я буду ездить к Вассо?

Брови герцога сошлись на переносице.

– Нет, ma fille, не будешь. Это одно из тех мест, которые ты постараешься забыть.

Леони поглядела на него из-под ресниц.

– И… и Мэзон-Шурваль?

– Я возил тебя туда? – Его светлость все еще хмурился.

– Но да, монсеньор. Только вы приказали мне ждать вас в вестибюле.

– Значит, настолько порядочности во мне еще осталось. Да, Мэзон-Шурваль ты должна забыть непременно. Интересно бы узнать, каким он тебе показался?

– Да никаким, монсеньор. По-моему, это не слишком хорошее место.

– Да, малютка, ты права. Это не очень хорошее место, и я не был… хорошим, когда повез тебя туда. Ты вступишь в совсем другой мир.

– Расскажите! – умоляюще сказала Леони. – Я буду ездить на балы?

– Непременно, ma belle[112].

– И вы будете танцевать со мной?

– Дорогая моя, оспаривать эту честь найдется много кавалеров. Я тебе не понадоблюсь.

– Если вы не будете танцевать со мной, я совсем не стану танцевать, – объявила Леони. – Но вы же будете, правда?

– Может быть, – сказал он.

– Я не люблю «может быть», – сказала она. – Обещайте!

– Нет, ты на самом деле чрезвычайно exigeante[113], – пожаловался он. – Для меня время танцев уже миновало.

– Eh, bien! – Леони вздернула подбородок. – Ну а для меня оно еще не пришло, я слишком молода, чтобы танцевать. Nous voila![114]

– Ты, моя малютка, – сказал герцог сурово, – очень своевольный и непослушный ребенок. Не понимаю, как я еще тебя терплю!

– Да, монсеньор. А вы будете танцевать со мной?

– Неисправима! – засмеялся он. – Да, малютка. По улице процокали лошадиные копыта, их перестук замер у дверей.

– Монсеньор… вы думаете… это… это он? – с тревогой спросила Леони.

– Вполне вероятно, моя дорогая. Спектакль начинается.

– Монсеньор, я… я не чувствую себя… такой уж смелой.

Он встал и произнес негромко:

– Ты не уронишь своего достоинства, малютка. Или моего. Бояться нечего.

– Д-да, монсеньор.

Вошел хозяин гостиницы.

– Монсеньор, к милорду приехал мосье доктор.

– Какое разочарование! – вздохнул герцог. – Сейчас поднимусь. Оставайся здесь, дитя мое, и если мой дражайший друг приедет, помни, что ты моя воспитанница, и веди себя с подобающей вежливостью.

– Хорошо, монсеньор, – произнесла она запинаясь. – Но вы скоро вернетесь, правда?

– Без сомнения. – Его светлость вышел, шурша полами кафтана.

Леони снова села и уставилась на носки своих туфель. Наверху в комнате Руперта раздавались шаги и приглушенные звуки голосов. Это напоминание, что герцог близко, ее немного успокоило, но когда по булыжнику снаружи зацокали копыта, легкий румянец покинул ее щеки.

«На этот раз сейчас войдет свиное отродье, – подумала Леони. – А монсеньора все нет! Наверное, он хочет, чтобы сначала спектакль сыграла я одна. Eh, bien, Leonie, courage![115]»