Чужой муж - Лариса Кондрашова

Никакие чувства не отразились на лице Валентина, когда его ввели в кабинет полковника. Ни при виде бывшего начальника, ни при виде Наташи. Точно все чувства у него атрофировались и жил он по привычке, безразличный ко всему.

— Стыдно хулиганить, Пальчевский, — сказал ему Игорь Тимофеевич. — Человек с высшим образованием. Тебе с последнего места работы такую характеристику дали, хоть в Думу выбирай. Люди верят…

Валентин явственно усмехнулся, что разозлило полковника.

— Хочешь сказать, что по жизни ты — наш клиент, парень? Что тебя отмоют, переоденут, а ты при первой же возможности опять в обезьянник запросишься? Ты, Пальчевский, один из немногих детдомовцев добился того, чего не добивались и дети из благополучных семей. Все прошел, всего сам добился, а тут… Как хочешь, но у тебя остался последний шанс, и если ты его упустишь…

— Мы можем идти? — сказала Наташа, которую подмывало вскочить и бежать отсюда со всех ног.

— Можете, — кивнул полковник.

Любавин предложил ей руку, и они вышли из кабинета. Пальчевский, судя по дыханию сзади, шел следом. Оглядываться Наташе не хотелось.

Немного не доходя до машины, Любавин бросил Валентину:

— Минуточку!

И зачем-то сам пошел к машине, чтобы там говорить с собственной женой.

Наташа с Валентином остались стоять. Он — все в той же рваной футболке, все в тех же стоптанных сапогах и с многодневной щетиной, в которой — теперь при свете особенно видно — пробивались седые волоски.

— Так и будешь молчать? — спросила Наташа.

— Ах да, по этикету я должен говорить. Ну хорошо, начнем светскую беседу: сколько ты заплатила за меня в этот раз?

— Не понимаю, что тебя так задевает? — нарочито удивленно сказала Наташа. — Если человек продается, рано или поздно за него назначают цену.

— Хочешь сказать, в своих бедах я сам виноват?

— А ты хотел бы разделить вину между нами?

Впервые за все время он посмотрел на нее долгим изучающим взглядом.

— Ты изменилась.

— Положение обязывает.

— Ты вышла в большие начальники?

— Я вышла в будущие матери. И хочу родить сына, который сможет за себя постоять. Но ведь для этого его надо воспитывать, а с моим прежним характером, боюсь, ничего бы не получилось.

Теперь он смотрел на нее, уже не отводя взгляда.

— Ты уверена, что это не дочь?

— Медики сказали определенно.

— Определенно…

— А чего ты вдруг озаботился? — рассердилась Наташа. — Я вовсе не настаиваю, что ребенок от тебя.

— Не от меня? А от кого? — показное равнодушие в момент слетело с него. — Хочешь сказать, у тебя есть другой мужчина?

Ага, ему, оказывается, не все равно?

— Это я к тому, что мне от тебя ничего не надо, — сказала Наташа, тоже не отводя взгляда — пусть не обманывается, она все видит, как и то, в какое состояние он себя привел! — Так что и не пытайся меня обидеть. Достаточно того, что я знаю, кто отец моего ребенка. Сегодня я уеду, и ты можешь продолжать столь любезное твоему сердцу дело.

— Какое? — не сразу понял он.

— Продолжать пить и деградировать, проливая слезы над своей несчастной судьбой. И ходить напоказ во всяком рванье: мол, глядите, люди добрые, до чего довели меня гнусные бабы!

— Если ты меня презираешь, зачем вытаскивала?

— Чтобы впоследствии сказать сыну: я сделала для твоего отца все, что смогла.

К ним от машины, поговорив с женой, вернулся Любавин и обратился к Валентину:

— Пальчевский, вот ключ от твоей квартиры. Там, говорят, и все вещи твои. Есть во что переодеться. А впрочем, это уже не мое дело! Но хотя бы душ принять сможешь… Или ты решил не мыться, чтобы достичь запаха вокзальных бомжей?

Чувствовалось, что он раздражен и едва сдерживается, чтобы не отвесить Пальчевскому хорошую затрещину.

— Ты не прав, Васильич, — безмятежно ответил ему Валентин. — Я каждый день моюсь. Правда, в основном холодной водой…

— Что ты юродствуешь, Валентин! Если тебе хочется перед матерью своего будущего ребенка спектакль устраивать, флаг тебе в руки, а мне смотреть на это не хочется.

Он сердито повернулся и пошел прочь.

— Мне тоже пора. Прощай!

Наташа догнала Анатолия Васильевича и взяла его под руку.