Слово на букву "Л" - Клер Кальман

Белла сняла с комода изящную фарфоровую чашечку с блюдцем, украшенную крохотными трилистниками и золотой каемочкой. Налила в такой же молочник немного молока. Ей хотелось выпить настоящего чаю или, скорее, выпить его по всем правилам. Это должен быть не какой-нибудь сорт, а обязательно Инглиш Брекфаст. Она обдала кипятком вручную расписанный заварочный чайник и залюбовалась его цветами: ярко-желтый, голубой, бирюза… Так, положим пол-ложки заварки. Эту гладкую мерную ложку, вырезанную из вишневого дерева, она когда-то нашла в своем рождественском носке. Подарок от Патрика. И еще немного сверху.

Если бы заварка чая была хоть чуть более трудным делом… Тогда она смогла бы с головой погрузиться в эту задачу, и это бы ее спасло. Возможно, затем японцы и придумали чайную церемонию, чтобы найти хоть какой-то порядок в этой жизни, создать хоть какой-то устойчивый ритуал. Да, она бы полностью сосредоточилась на мельчайших деталях приготовления чая, отложив на время все лишние мысли в сторону. А теперь они уютно устроились на дне банки с заваркой и только и ждут, когда она приоткроет тугую крышку. Они притаятся тогда в чистом и прозрачном чае, но, как только он замутится белым молоком, они обожгут ее губы и завладеют ее душой.

Она держала чашку двумя руками, сосредоточившись на том, как ее горячие бока жгут ей пальцы через тонкий фарфор, и внимательно изучала пол. Этот коврик на самом деле здесь неплохо смотрится, подумала она, и цвета замечательные, но он немножко скользит на полу; может, ей лучше положить под него циновку. Или вдруг она подумала, что лучше все это убрать и вместо этого нарисовать на полу коврик. Она представила себе весь дом без единого предмета, расписанный в стиле trompe-l'oeil, с мебелью, нарисованной на стенах, с лампами, нарисованными на потолке; подушки никогда не помнутся, коврик никогда не собьется, ничего не износится, ничего не сломается, ничего не изменится.

Конечно, невозможно НЕ думать о ком-то или о чем-то, просто решив этого не делать. Сам процесс НЕдумания приводил к тому, что его лицо ярко и живо представало перед ее глазами. Она не хотела называть про себя его имя, как будто даже буквы и их звучание имели силу заклинания. Казалось, в воздухе все еще витал его запах, заставая ее врасплох, когда она входила в спальню. Она чувствовала, что на полу могла увидеть следы его шагов, на мебели и безделушках — завитки отпечатков его пальцев, будто у нее открылось инфракрасное видение. Она должна занять голову чем-нибудь, чем угодно, чтобы вытеснить его из сознания. Смыть все мысли о нем, как будто это не более чем надоедливые песчинки, застрявшие между пальцами ног. Скоро, скоро она вырвет с корнем все воспоминания о нем, и его лицо превратится в нечеткий, туманный образ, уплывающий осколок забытой мечты.

Благодарение Богу, у нее есть живопись. На ней она и сосредоточится. В ее ежедневнике красным маячком сияла дата выставки. Белла заставила себя уцепиться за нее, как за спасательный буй, блестящий в океанских волнах. Вернувшись домой, она опустила сумку на пол, бросила ключи на стол и сбросила пиджак, как змея старую кожу. Поела, стоя у заваленного кухонного стола, распихивая кофейные чашки и старые газеты, нагнувшись над тарелкой макарон и ритмично забрасывая их в рот, как горючее в топку котла, не утруждая себя резкой лука или выжиманием чеснока для соуса; ей надоело готовить, надоело есть, она сама себе надоела. Затем она взбиралась по лестнице к себе в студию и погружалась в свои рисунки, позволяя запаху скипидара заполнять голову; ее кисть ныряла в краску, ввинчивалась в холст, вымарывая из памяти его.