Мочалкин блюз - Акулина Парфенова

– А когда сможешь дать?

– Ну, завтра не смогу. В среду. Заезжай в офис после работы.

– Ладно.

– Ну что ты погрустнела? Давай звони своей итальянке, пусть придет, посмотрит на мое сокровище, прямо завтра. Ни меня, ни детей дома не будет.

И словно по заказу, спустя полчаса позвонила Кьяра.

– Я татуировку сделала на всякий случай на трех языках. По-русски, по-английски и по-итальянски. Весь живот исписала. Забавно. Как наши дела?

– Можно завтра увидеть твоего предполагаемого спутника. Я завтра у них работаю, приглашаю тебя с собой.

– А ты мужчину-то этого раньше видела? Он вообще какой?

– Видела. Добрейший. Тишайший. Пьет и плачет. Но временами превращается в такого смрадного гада, что только диву даешься. Откуда что берется!

– Обожаю, настоящий русский характер. А внешне как выглядит?

– Старый фильм «Идиот» смотрела? Вылитый артист Яковлев. Только старше, естественно.

– Разве такой может превратиться в смрадного, как ты говоришь, гада?

– Может, еще как может.

– Я заинтригована.

– Записывай адрес.

Райко жила на «Удельной», мне пришлось поехать к ней за фривольным лакейским камзолом и паричком. Так что само провидение указывало мне дорогу на барахолку. Пробегу, посмотрю, что сейчас популярно, какие цены. Может быть, появятся какие-нибудь идеи. На всякий случай взяла с собой фотоаппарат.

Несмотря на пасмурную погоду, на барахолке было чрезвычайно многолюдно. Первое, что бросилось в глаза, – фарфор очень популярен и в цене, правда, антропоморфная скульптура в большей степени, чем анималистическая. Но это с точки зрения коммерции, а вкус у каждого свой. Популярны скульптуры из силумина. Ломоносов, Есенин, Достоевский, Петр Первый, академик Павлов, разнообразные безымянные спортсмены, Пушкин и даже Гитлер, – все они были представлены. Продавались также старинные елочные игрушки и – мода сезона – настенные коврики. Все, что хранила бабушкина кладовка, имело спрос и немалую, но все-таки совсем недостаточную цену. Хотя теперь у меня в запасе год и я могу прозондировать Москву. Например, большая Индира Ганди может стоить тысячи две долларов, по моим прикидкам. Может же цена в Москве в антикварном магазине быть вчетверо выше, чем у нас на барахолке? Наверняка. В таких раздумьях я пробиралась вдоль торговых рядов к метро. И вдруг прямо на земле на газете увидела потрясающую деревенскую наивную икону святых мучеников князей Бориса и Глеба, украшенную фольгой. Я потянулась к ней, но чья-то рука в дорогой кожаной перчатке схватила ее быстрее.

– Сколько стоит? – спросил Глеб.

– Тыщща, – ответил пьяненький мужичок, моментально в своем масштабе оценив покупательную способность Глеба по его нехилому прикиду.

– На барахолку надо одеваться скромно, маскироваться под пролетариат, иначе цены заряжают втрое…

Глеб достал купюру и протянул ее мужичку.

– Еще не переехали или в гостях у матушки?

– Я не еду в Москву и не возвращаюсь к бывшему мужу.

Глеб не улыбнулся, но что-то в его лице неуловимо изменилось.

И тут, не знаю почему, меня вдруг понесло. Я навела объектив своего фотика на его лицо, щелкнула и сказала:

– Это странно, но, когда вы рядом, мне кажется, что ваше лицо и есть солнце, а не тот бледный круг света над горизонтом.

– Что?

Глеб не понял или не поверил своим ушам. Очевидно, голос мой прозвучал слишком буднично для такого пафосного признания.

Повисло неловкое молчание.

– Извините, мне пора, – сказала я и пошла к метро.

Опять облажалась, опять наболтала лишнего. Нет у меня счастья и не будет – с такими приступами словесного поноса.

Я ввинчивалась в толпу, старалась сжаться и скрыться из виду как можно скорее.

В это время подал голос мой сотовый, пришлось остановиться. Звонил Александр Александрович, сын кошатницы Анны Витальевны.

– Я вас слушаю. Новости по поводу моющих средств?

– Не хотите сегодня со мной поужинать? – спросил Александр Александрович.

– Это неожиданное предложение. И в любом случае я сегодня занята.

– Не пренебрегайте мной, девушка. Я – отличный вариант.

– Вы – не вариант. Вы женаты.

На этой фразе меня догнал Глеб. Он подозрительно посмотрел на телефон, который я держала около уха. Разговор был странный, а теперь мне и вовсе захотелось свернуть его побыстрее.

– Извините, я не могу говорить.

Александр Александрович продолжал свою речь, но я отключилась.

– Женатые мужчины осыпают вас непристойными предложениями? – Глеб смотрел ревниво.

– Да. – Отнекиваться не было смысла.

– Вы спешите? Я вас подвезу.

– Я еду в Пушкин, это далеко.

– В гости?

– Там в Екатерининском дворце закрытый прием.

– А, да, я слышал. Вы приглашены?

– Типа того.

– А я нет. – Кажется, известный тусовщик Глеб был уязвлен этим обстоятельством. – Пожалуй, принцы – вполне подходящая для вас компания. Простите за бестактность, но вас не смущает разница в возрасте?

– Вы имеете в виду, что все они слишком молоды для меня? Так ведь заводить подруг и жен постарше модно в этом сезоне. Разве вы не слышали?

– И вам нравятся прыщавые юнцы с тонкими запястьями?

– Что-то не припомню ни одного прыщавого среди их высочеств.

– И кто же ваш фаворит? Кого вы наметили сегодня в жертвы?

– Мне нравятся немчики, они так трогательно краснеют. Может быть, Эрнст Ганноверский или Казимир фон Витгенштейн. Разберусь на месте.

– Они же совсем дети! Может, вместо этого сходим куда-нибудь вместе?

– Не могу, обещала.

– Тогда на «Детей Розенталя» во вторник?

Меня охватил восторг, я давно мечтала услышать эту новую русскую оперу Леонида Десятникова. Либретто написал мой любимый писатель Владимир Сорокин.

– Это премьера в Петербурге? А Сорокин будет?

– Думаю, да.

– Блеск.

– То есть вы согласны. Жаргон Эллочки-людоедки вам не очень идет.

– Спасибо вам большое, сейчас очень спешу, созвонимся во вторник.

Я не позволила ему опомниться и убежала, пока он не заметил, что я еду на метро.

* * *

Радоваться было страшно. Еще один совместный вечер в Мариинке. Чем он кончится на этот раз?

Но почему он от меня никак не отстанет? Зовет, манит, однако намерения его туманны, как и прежде. Он встречается со мной не ради секса, тогда ради чего? Чего еще может мужчина хотеть от женщины? Вопросов было много, ответов не было вовсе.