Нет имени тебе... - Елена Радецкая

Не ела, не пила, телевизор не включала, лежала, не представляя, который час, потому что за окном белые ночи, и курила, прикуривая одну сигарету от другой. Поднял меня телефонный звонок. Тетя Лёля. Милая тетя Лёля! Как хорошо, что она позвонила.

– Здравствуй, Любаша. О матери нет сведений?

И тут я вспомнила, что, увидев Музу на больничной койке и подумав, что она при смерти, я позвала ее: «Мама!», – чего никогда не делала. Младенцем я и слова такого не знала, первое мое слово – Муся, а когда детский язык обрел гибкость – Муза. И Машка не звала ее бабушкой, а только Музой. Она никогда и не была ни матерью, ни бабушкой, но она и Музой ни для кого не стала!

– В больнице Муза, я сегодня к ней ездила.

Наверное, в моем голосе было все: и тоска, и обида, и страх, и даже облегчение, что тетя Лёля объявилась, и я не одна. В общем, она все поняла.

– Сейчас приду, – сказала она и повесила трубку.

Идти ей недалеко, она живет в двух кварталах от нас. Я высыпала в унитаз окурки из пепельницы, стоявшей на полу у кровати, поправила постель, умылась, прошлась шваброй по линолеуму в кухне, подтерла пятнышки на газовой плите. Поставила чайник.

В детстве я очень любила тетю Лёлю, ее и тетю Граню. Это школьные подруги Музы. Интересно, что при своем, мягко скажем, неординарном характере Муза с детства на всю жизнь сохранила двух близких подруг. Я – одну. Моя несчастная дщерь – ни одной. Тетя Граня (ее звали Грануш – это армянское имя) умерла лет десять назад, и муж ее умер, а детей у них не было. Тетя Лёля и тетя Граня были в нашей семье как родственницы. Но, повзрослев, я от них отдалилась, потому что они были подругами Музы, а мне хотелось бежать от всего, что связано с Музой.

Тетя Лёля – железная леди, суперженщина. Она окончила испанское отделение университета, занималась переводами, написала диссертацию, и она до сих пор работает – переводит. В жизни ей досталось. Муж объелся груш. Не знаю, куда он делся, но случилось это, когда тетя Лёля была молодой. Больше она не выходила замуж, и, насколько я знаю, любовников у нее не было. Она вырастила дочку, которую я не помню, потому что она была намного старше меня и рано умерла от лейкемии, оставив тете Лёле внучку. Ее тетя Лёля тоже вырастила. А та родила тете Лёле правнучку с синдромом Дауна, сама уехала в Германию и вышла там замуж. Теперь тетя Лёля живет с дряхлой сестрой (причем это ее младшая сестра!) и с тринадцатилетней даунихой Катей, которая разумом – маленький ребенок.

Мужественный человек тетя Лёля, не то, что я. Она вынесла личные несчастья, не сломилась, добилась успеха в своей профессии, и теперь, когда старухи ее возраста вызывают лишь жалость, она продолжает везти на себе домашние заботы и зарабатывает деньги. И она никогда не жалуется, не говорит, что в отчаянии, не спрашивает, почему все эти несчастья свалились именно на нее. Может, она верующая? Я об этом ничего не знаю. Или терпение и смирение дает не только вера?

Старость тетю Лёлю не берет. Тьфу-тьфу! Мозги у нее варят и движения живые, не деревянные. Она только уменьшается в размерах. Я обняла ее. Она словно маленькая птичка.

– Мне и угостить вас нечем, – говорю. – Но есть хороший чай и печенье.

– Я не угощаться пришла.

Обрисовала ей ситуацию. Музу нашли на улице без сознания, вызвали скорую. Это было в понедельник, поздно вечером. Где она провела этот день и предшествующие сутки – неизвестно, и вряд ли она сама об этом помнит. Почему в справочном о доставленных в больницы людях, куда я звонила, никакой информации не дали, тоже неизвестно, но теперь и не важно. Теперь я не знаю, как быть, как жить, впрочем, уже давно не знаю.