Как профукать праздник. Любовь в больничной палате - Екатерина Мордвинцева

— Спасибо вам, — сказала я. — За то, что были. За то, что есть. За то, что будете.

Я закрыла глаза и представила, что они там, где им хорошо. На море, под солнцем, с коктейлями в руках. Или в горах, на вершине, откуда видно весь мир. Или просто в кафе, где пахнет кофе и корицей, и они пьют чай, и смеются, и строят планы.

— Живите, — прошептала я. — Живите за нас. А мы будем жить за вас.

Я открыла глаза и посмотрела на Сашу. Он спал, и я видела, как его ресницы дрожат во сне, как губы чуть шевелятся, словно он говорит с кем-то.

— Я люблю тебя, — прошептала я. — И я буду жить. Для нас.

Я положила телефон на тумбочку, прижалась к нему и закрыла глаза.

И мне снова приснились девочки.

Они стояли на берегу океана, и волны ласкали их ноги, и солнце светило так ярко, что они щурились. Они махали мне, и я махала в ответ.

— Приезжай! — кричала Женя. — Здесь так здорово!

— Мы тебя ждём! — кричала Маша.

— И парня своего бери! — кричала Лера. — Посмотрим, на что он годен!

Я смеялась и махала им, и знала, что когда-нибудь я приеду. Когда-нибудь я увижу этот океан, это солнце, этот берег. И они будут там. Они всегда будут там.

Потому что они — часть меня. Часть моей души. Часть моего сердца.

И пока я живу, живы и они.

Глава 18

Год пролетел как один день.

Я смотрела в окно на падающий снег и не верила, что прошло двенадцать месяцев. Двенадцать месяцев с того вечера, когда мы с Ольгой ехали в аэропорт и свет фар ослепил нас. Двенадцать месяцев с того утра, когда я проснулась в больничной палате и узнала, что самолёт пропал. Двенадцать месяцев с того Нового года, когда мы сидели в темноте, держались за руки и слушали бой курантов.

Многое изменилось. Или всё.

Я переехала к Саше. Не сразу — сначала мы жили то у меня, то у него, пока однажды не поняли, что моя квартира стала пустой, а его — нашей. Книги перекочевали на полки, вещи — в шкафы, и кот Булгаков, который сначала смотрел на меня с подозрением, теперь спал на моей подушке.

Ольга тоже переехала — в другой город, где ей предложили работу. Мы созванивались каждую неделю, и я слышала в её голосе, как она учится жить заново. Инга ушла с работы, открыла маленькое кафе, куда мы ходили по выходным. Даша наконец восстановила документы и улетела в тот самый тур, который мы не смогли взять год назад. Она прислала мне фотографию: стоит на пляже, загорелая, счастливая, и держит табличку: «Для Крис, Оли, Инги и тех, кто не долетел».

Я смотрела на эту фотографию и плакала. Но это были хорошие слёзы.

Сегодня был канун Нового года.

Мы не готовили большой стол — не хотелось. Саша сказал: «Давай просто посидим вдвоём. Как в прошлом году». Я согласилась. Не нужно было гостей, не нужно было шума, не нужно было фейерверков. Только он. Только я. Только наша тишина.

Я достала из шкафа коробку, которая стояла там с весны. В ней была ёлка — та самая, маленькая, искусственная, которую он принёс в больницу. Игрушки — красный, синий, зелёный, золотой шары. Звезда на макушке, которая когда-то блестела в свете гирлянды.

— Помнишь? — спросил Саша, когда мы ставили ёлку на тумбочку.

— Помню, — я улыбнулась. — Ты сказал, что это традиция твоей бабушки: наряжать ёлку в любых обстоятельствах.

— Она была мудрая женщина, — он повесил красный шар на верхнюю ветку. — Говорила, что ёлка — это надежда. Что бы ни случилось, пока ёлка горит, надежда не умирает.

— Она не умерла, — я повесила синий шар рядом. — Надежда. Я всё ещё жду.

— Я знаю, — он взял меня за руку. — Я тоже.

Мы не говорили об этом вслух. Не говорили о том, что прошёл год, а самолёт не нашли. Не говорили о том, что пассажиры всё ещё числятся пропавшими без вести. Не говорили о том, что я всё ещё иногда просыпаюсь ночью и смотрю на телефон, надеясь увидеть сообщение от Маши.

Но мы знали. Оба.

— Звезду? — он протянул мне последнюю игрушку.

Я взяла звезду и водрузила её на макушку. Она блеснула в свете лампы, и на секунду мне показалось, что палата — нет, комната — стала светлее.

— Красиво, — сказала я.

— Красиво, — согласился он.

Мы сели на диван, и я прижалась к нему, чувствуя, как его рука обнимает меня за плечи. За окном падал снег, крупными хлопьями укутывая город в белое покрывало.

— Помнишь, что ты сказал в прошлом году? — спросила я.

— Что?

— «Я не загадываю желаний. Я просто обещаю, что сделаю всё, чтобы этот год стал для тебя лучше».

Он улыбнулся.

— Помню.

— У тебя получилось, — я посмотрела на него. — Этот год стал лучше. Несмотря ни на что.

— Это ты сделала, — он поцеловал меня в висок. — Не я.

— Мы вместе, — я сжала его руку. — Вместе сделали.

Мы молчали. В комнате было тихо, только часы тикали на стене, отсчитывая последние минуты уходящего года.

— Будешь загадывать желание? — спросил он.

Я покачала головой.

— Не буду.

— Почему?

— Я не хочу загадывать, — я посмотрела на ёлку, на игрушки, которые мы повесили вместе. — Я хочу обещать.

— Обещать?

— Себе, — я повернулась к окну. — Им.

За стеклом кружился снег, и я смотрела на него, чувствуя, как внутри меня поднимается что-то тёплое, светлое.

— Я вас помню, — прошептала я. — Я вас люблю. И я обещаю жить — за себя и за вас. Полной жизнью.

Я закрыла глаза и представила их. Маша — с её вечной уверенностью, Женя — с мечтательной улыбкой, Лера — с её заразительным смехом. Они стояли передо мной, такие живые, такие настоящие, и улыбались.

— Живи, — сказала Маша. — Мы хотим, чтобы ты была счастлива.

— Не скучай, — сказала Женя. — Мы всегда с тобой.

— И если этот твой Саша обидит, — сказала Лера, — мы ему устроим.

Я рассмеялась сквозь слёзы.

— Не обидит, — сказала я. — Он хороший.

— Знаем, — сказали они хором. — Поэтому мы его и выбрали.

Я открыла глаза. В комнате никого не было, только Саша стоял рядом и смотрел на меня.

— Всё хорошо? — спросил он.

— Всё хорошо, — я улыбнулась. — Они здесь.

— Здесь, — он обнял меня. — Всегда.

Мы стояли у окна, держась