Как профукать праздник. Любовь в больничной палате - Екатерина Мордвинцева

За моей спиной кто-то прошёл — медсестра в накрахмаленном халате, с усталым, но добрым лицом. Она улыбнулась мне, и я улыбнулась в ответ. Здесь меня знали. Знали, почему я прихожу, кого навещаю, сколько времени провожу в этом коридоре, ожидая, когда можно будет войти.

Год назад я лежала в палате этажом выше, и он заходил ко мне. Приносил книги, читал вслух, держал за руку, когда мне было страшно. Он сказал тогда: «Я не прошу у тебя ничего прямо сейчас. Но я хочу, чтобы ты знала: я рядом. Не как врач. Я просто буду рядом, сколько понадобится».

Теперь моя очередь.

Я вошла в палату тихо, чтобы не разбудить, если он спит. Но он не спал. Саша лежал на больничной койке, бледный, с тёмными кругами под глазами, но улыбался, когда увидел меня.

— Пришла, — сказал он, и голос его был слабым, но я слышала в нём ту самую теплоту, которая согревала меня все эти месяцы.

— Пришла, — я села на стул у кровати и взяла его за руку. — Как ты?

— Лучше, — он сжал мои пальцы. — Врачи говорят, через пару дней выпишут.

— Врачи всегда так говорят, — я улыбнулась. — А потом оказывается, что нужно ещё полежать.

— Ты теперь эксперт по больницам? — он усмехнулся.

— Эксперт по тебе, — я поправила одеяло, подоткнула его с боков, как когда-то делала медсестра в палате, где лежала я. — Ты не ешь, я смотрела. Завтрак почти нетронут.

— Не хочется, — он поморщился.

— Надо, — я взяла с тумбочки тарелку с кашей. — Будешь есть, или мне кормить тебя, как маленького?

— Корми, — он улыбнулся, и я увидела в его глазах то самое выражение, которое заставляло моё сердце биться быстрее.

Я кормила его с ложки, как он когда-то кормил меня, и чувствовала, как внутри меня разливается тепло. Не от больничных батарей — от него, от нас, от того, что мы вместе, даже здесь, в этой белой палате, пахнущей хлоркой и лекарствами.

— Помнишь? — спросила я, когда каша кончилась.

— Что?

— Как я лежала здесь, а ты приходил. Приносил книги, читал вслух, рассказывал о бабушке, о сестре. Я тогда ещё не знала, что влюблюсь.

— А я знал, — он сжал мою руку. — С первого дня. Когда ты открыла глаза в приёмном покое и посмотрела на меня. Ты была такая испуганная, такая потерянная, но в твоих глазах был огонь. Я тогда подумал: эту женщину нельзя потерять.

— И не потерял, — я наклонилась и поцеловала его в лоб.

— И не потеряю, — он улыбнулся. — Теперь ты от меня никуда не денешься.

— И не денусь, — я достала из кармана маленькую елочную игрушку — красный шар, такой же, как тот, что мы вешали на ёлку в больнице год назад. — Смотри, что я принесла.

Он посмотрел на игрушку, и его глаза засияли.

— Та самая? — спросил он.

— Та самая, — я поставила шар на тумбочку, рядом с его часами и стаканом с водой. — Чтобы ты не забывал, что праздник скоро.

— Спасибо, — он взял игрушку в руки, и я видела, как его пальцы дрожат.

— Теперь моя очередь, — сказала я, глядя на него. — Моя очередь заботиться о тебе. Моя очередь приносить книги и читать вслух. Моя очередь сидеть у твоей кровати и держать за руку. Моя очередь быть рядом.

Он смотрел на меня, и я видела, как его глаза наполняются слезами.

— Ты плачешь? — спросила я.

— Нет, — он улыбнулся сквозь слёзы. — Это снег в глаза.

— В палате нет снега, — я рассмеялась.

— Значит, это ты, — он притянул меня к себе. — Ты делаешь меня слабым.

— Слабым? — я прижалась к нему, чувствуя, как его руки обнимают меня.

— Слабым от любви, — он поцеловал меня в макушку. — Но я не жалуюсь.

Мы сидели, обнявшись, и я чувствовала, как его дыхание становится ровным, как он успокаивается. За окном падал снег, и гирлянда на окне мигала разноцветными огоньками, напоминая о том, что скоро Новый год.

— Саша, — сказала я.

— Да?

— Я принесла книгу. Хочешь, почитаю?

— Хочу, — он кивнул. — Что ты принесла?

— Чехова, — я достала из сумки потрёпанный томик. — «Даму с собачкой». Помнишь, ты читал её мне в больнице?

— Помню, — он улыбнулся. — Ты тогда сказала, что Чехов печальный.

— А ты ответил, что печаль — это не всегда плохо. Что иногда печаль — единственное, что напоминает нам, что мы живые.

— Я это сказал? — он удивился.

— Сказал, — я открыла книгу. — И был прав.

Я начала читать, и его голос, вернее, мой голос, читающий его слова, наполнил палату. Я читала о Гурове, о даме с собачкой, о том, как они встретились и не могли расстаться, потому что поняли, что любят.

— «И казалось, ещё немного — и решение будет найдено, и тогда начнётся новая, прекрасная жизнь; и обоим было ясно, что до конца ещё далеко-далеко и что самое сложное и трудное только начинается», — прочитала я и закрыла книгу.

— Ты плачешь? — спросил он.

— Нет, — я улыбнулась. — Это снег в глаза.

— В палате нет снега, — он рассмеялся.

— Значит, это ты, — я вытерла слёзы. — Ты делаешь меня слабой.

— Слабой от любви? — спросил он.

— Слабой от счастья, — я поцеловала его. — Я так рада, что ты у меня есть.

— Я тоже рад, — он сжал мою руку. — И никому тебя не отдам.

— Даже если кто-то захочет забрать?

— Даже если кто-то захочет, — он посмотрел на меня, и в его глазах было что-то такое, от чего у меня замерло сердце. — Ты моя. Навсегда.

* * *

Мы проговорили весь день.

Он рассказывал о больнице, о коллегах, о пациентах. Я рассказывала о работе, о подругах, о том, как Ольга звонила вчера и сказала, что скоро приедет на праздники. Мы говорили о пустяках, о важном, о том, что будет завтра.

— Кристина, — сказал он, когда стемнело.

— Да?

— Ты боишься?

— Чего?

— Нового года, — он посмотрел на меня. — В прошлый раз он был... тяжёлым.

Я задумалась. Боюсь ли я Нового года? Боюсь ли я, что куранты снова напомнят о том, чего я лишилась? Боюсь ли я, что снова буду стоять у окна и ждать, когда же придёт сообщение, которого не будет?

— Нет, — сказала я. — Не боюсь.

— Правда?

— Правда, — я взяла его за руку. — В прошлом году я боялась. Боялась, что не справлюсь. Что сломаюсь. Что не смогу жить дальше. Но я справилась. Не одна — с тобой. И теперь я знаю: что бы ни