Развод. Цена искупления - Анна Гранина

Я смотрю на неё, и сердце не ёкает, ни на секунду.

Ничего. Ни боли, ни тоски, ни сожаления.

Даша — прошлое, мёртвое, давно похороненное, и эта женщина передо мной — просто её тень, чужая, пустая.

Никаких чувств, только холод и гнев.

— Заходи, Максим, — хриплый прокуренный голос, как скрежет ножа по стеклу. — Я знала, что ты придёшь.

Я вхожу.

Квартира — убогая. Воняет старостью, кислым потом, перегоревшим маслом. Желтоватые обои отходят от стен, стол завален бутылками, окурками, диван продавлен, покрыт пятнами.

Она усаживается на диван, жестом указывает на стул напротив. Я не сажусь. Смотрю сверху вниз.

— Зачем? — голос мой ровный, но в нём звенит сталь. — Почему ты это сделала? Что тебе нужно было от моей семьи?

Она улыбается, медленно, с наслаждением, как будто смакуя победу.

— Месть, Максим, — говорит она, голос спокойный, но я слышу в нём яд. — За Дашу. Мою сестру. Ты её сломал, бросил, а она спилась, сторчалась, умерла в каком-то бомжатнике. Оставила дочь сиротой.

Меня обдаёт холодом.

— Алиса — её дочь. — голос мой глухой, тяжёлый.

Маша хмыкает, наклоняя голову набок.

— От какого-то мажора. Кто отец — неизвестно. Но не ты, не переживай. Я забрала её из детдома, вырастила. И решила: ты заплатишь. Заберу у тебя самое ценное. Твою семью.

Я сжимаю кулаки. Грудь сжимает ярость.

— Ты воспитала её в ненависти? Вбила ей в голову, что я должен быть её?

Она кивает, глаза горят.

— Да. Я манипулировала ей. С детства вдалбливала, что ты её судьба. А потом она встретила Рому. И я поняла — вот мой шанс.

— Ты охуевшая больная сука. Препараты, — рычу я. — Ты снабжала её?

Маша смеётся, берёт со стола сигарету, прикуривает. Выпускает дым, щурится.

— Умный мальчик. Да, я дала ей их. Чтобы твои процессы затормозились, чтобы твоё состояние ухудшалось. А потом был тот чай. Алиса приготовила его, ты выпил — после алкоголя с партнёрами. Идеальная смесь. Ты был слаб, потерян, и она затащила тебя в постель.

Я вспоминаю самый ужасный вечер в моей жизни. Кулаки сжимаются автоматически и мне хочется убивать.

— Ахахах, просчитался великий и ужасный Волков?

Я вдыхаю, пытаясь сдержать ярость.

— Дальше выкладывай.

— У тебя не встал, Максим, — усмехается она. — Банально не встал. Но Лисенок решила, что победила. А я знала — ты сломаешься. Сука твоя ушла. Сын отвернулся. Я добилась своего.

Мои мышцы напрягаются, дыхание сбивается. Её лицо — маска торжества, и я вижу — ещё одна больная сука.

— Где ты их взяла? — голос мой режет, как лезвие.

Она пожимает плечами, улыбка не сходит.

— У меня свои связи. Не твоё дело.

Я медленно выдыхаю, беря под контроль собственное тело.

— Ты заплатишь за это.

Разворачиваюсь к двери, бросаю через плечо:

— Забирайте.

Мгновенно дверь распахивается. Входят мужчины в форме. Полицейские. Шаги тяжёлые, лица жёсткие. Маша вскакивает, сбивает бутылку со стола.

— Что?! — кричит она, кидается к столу, но её хватают, выворачивают руки за спину.

— Нет! Ты не можешь! Максим, сука, ты не можешь!

Я иду к выходу. Её крики — «Нет! Я сделала это за Дашу!» — тонут за дверью. Я больше “никогда” их не услышу.

— Все по закону и тихо. — Даю команду Сереге и уезжаю из этой клоаки.

Глава 55

Вика.

Чемоданы стоят у двери, молчаливым напоминанием о том, что назад пути нет. Их два. Хотя когда я только собиралась уезжать, думала, что вещей будет не больше одной небольшой сумки.

Но оказалось, что почти за сорок лет жизни в этом городе копится не только память, но и одежда, книги, записные блокноты, маленькие, казалось бы, ненужные безделушки, которые выбросить рука не поднимается. Я даже место в багаже докупила, хотя смеялась, что беру с собой минимум. Оказалось — не такой уж и минимум.

Я присаживаюсь на край кровати, провожу рукой по гладкой поверхности чемодана и вздыхаю.

Это правда происходит. Я правда уезжаю.

Вчера заезжала в клинику — врач сказал, что всё в порядке. Никаких отклонений, головные боли и усталость от стресса, но предложил сдать анализы, чтобы убедиться наверняка. Я пожала плечами, согласилась. Просто на всякий случай. Хотя, чего уж там, стресс последних месяцев мог дать любой сбой.

В окно пробивается мягкий вечерний свет, и я понимаю, что скоро приедет Оля. Последний вечер в этом городе, который я провожу не в одиночестве.

Она звонит в дверь, и я вздрагиваю. Моя подруга, мой спасательный круг, теперь ещё и управляющая ателье, входит с коробочкой кмоих любимых конфет и маленьким пакетом, глаза блестят, но я вижу в них грусть.

— Ну что, беглянка, — говорит она, обнимая меня, — последний вечер в Москве. Поехали в «Лаванду», посидим по-людски. А это, — указывает на то, что принесла, — Откроешь в другой стране.

Я киваю, и мы едем в небольшой, но уютный ресторанчик в центре. Столик у окна, с приглушённым светом и запахом свежего хлеба. Оля заказывает вино, я беру чай.

Мы едим тёплый салат и пироги, и разговор течёт сам собой.

— Я всё ещё не верю, что ты уезжаешь, — говорит Оля, качая головой. — Это же не ты. Ты всегда держалась за дом, за привычное.

Я усмехаюсь, делая глоток чая.

— Я тоже. Но видимо, что-то изменилось.

Оля смотрит на меня пристально, будто пытается разгадать, что именно.

— Ты счастлива?

Я задумываюсь.

— Я свободна.

Она кивает.

— Хороший ответ. И ты улыбаешься.

Мы замолкаем. Через минуту Оля смеётся, вытирая слёзы, которые навернулись на глазах.

— Блин, Вика, я ведь думала, что ты останешься тут навсегда. Будешь время от времени приходить в ателье, злиться на меня, что я делаю всё не так…

— Я и издалека смогу злиться, на расстоянии, — ухмыляюсь я.

— Ох, уверена, — фыркает она.

Мы смеёмся, но потом снова замолкаем. В воздухе висит прощание, неизбежное, тёплое, но от него всё равно щемит в груди.

— Ты справишься, — говорю я, сжимая её руку.

— Я знаю, — улыбается Оля, но глаза мокрые. — Но ты будь там осторожна, ладно? Не теряйся.

— Не