Не ломайся, девочка - Айрин Лакс

Ну и что мы наделали? Каждый сам по себе несколько лет жил…

Он себе не позволял даже приблизиться, а я и не хотела этого, никаких переживаний сердца не хотела.

И если бы меня спросили, хочу ли я снова его увидеть и узнать все мотивы его поступков, все о нем узнать, я бы ответила: нет, не хочу! Не хотела бы и дальше жила в созданном микро-мире, с собственном уютном аквариуме, где есть только я и мои интересы, интересы семьи, близких друзей… Так было бы проще.

Я вдруг понимаю, что самое сложное — это жить полным сердцем, когда ему не плевать на кого-то. Тогда все эти ураганы, штормы, самое темное и обидное, годами накопившееся, выплескивается.

Вроде выплеснулось все и до сих пор мотает. До сих пор неспокойно.

Уснуть не могу. Хочу, не могу!

Достаю телефон из-под подушки.

После поцелуя мы еще поговорили с Тихоном, но уже о делах. Он обещал мне заняться системой безопасности, и я какого-то черта ему позволила. Он в ответ так обрадовался…

Моя Ника так же радуется, как он. Снова в сердце летит булавка, острая, отравленная и радостью, и моими чувствами.

Я сохранила себе номер Тихона. Уверена, он мой номер уже знал, но сохранил при мне в телефонную книжку с таким видом, будто это архи-важное.

Подглядела, каюсь. Да он и не скрывал.

«Малыха» и сердечко.

Боже, ну как будто пацан! Ему-то и лет уже… сколько? Больше тридцати пяти, и до сих пор сердечками контакты подписывает.

Но все-таки так волнительно это вспоминать и приятно, до сладкой-сладкой патоки в самое сердце, приятно.

Никак не могу успокоиться.

Зачем я вообще достала телефон?

Палец замер над клавиатурой:

«Спасибо за дочь. Это лучшее, что ты сделал в моей жизни, пусть даже не хотел и не планировал ребенка»

После этого я, наконец, крепко и бессовестно засыпаю, сквозь сон слыша, как Тихон что-то написал в ответном сообщении.

Потом почитаю. Подождешь…

Я же тебя столько лет ждала, не подозревала даже, но сердце шепчет: ждала…

* * *

Тихон

В очередной раз какая-то девчонка из ателье проносится мимо меня с сантиметровой лентой и рулоном ткани. Жутко занятая, но, тем не менее, бросающая заинтересованные взгляды.

Аглая предупредила администратора насчет меня, остальные не в курсе. Появление нового человека, пусть даже временно, в маленьком женском сплоченном коллективе, всегда событие грандиозное.

Я взялся за дело рьяно, хожу следом за спецами, сую нос всюду… Стою над душой, желая проконтролировать все. Не столько выслужиться перед Глашей хочу, просто однажды эта дотошность, въедливость к деталям, которая всегда была частью меня, вышла на первый план.

Еще не задумываюсь о том, сколько в этой внимательности банальной привычки перестраховываться и быть готовым к самому плохому варианту, продумывать заранее даже самый негативный.

Выхожу покурить, разглядывая живописный райончик. Впитываю все окружение, мелочи, детали пейзажа — все то, что мою Глашу каждый день окружает. Она бы поспорила с тем, что она — моя. Но я так чувствую, я так всем сердцем горю. Это мои девочки, и никому я их не отдам.

Неожиданно мой взгляд замечает очертания брутальной тачки, из нее неспешно, крайне важно выбирается Мирасов. Одет, как всегда, в черный, но умудряется даже в одних и тех же тонах выглядеть по-разному, оттеняя темный. Сегодня у него ярко-синий галстук, такие же манжеты рубашки и нагрудный платок.

Интересно, что он тут делает?

Приперся, мудак… Закипает раздражение. Мы общаемся, но не друзья. Нет, мы даже близко не друзья. Но я общаться научился даже с теми, кого видеть в своей жизни никогда больше не желаю, даже с теми, кто одним поступком все изменил…

Мирасов забирает из салона небольшую корзину цветов и… направляется к ателье Глаши. Я сбоку, за колонной курю, и вижу, с каким невзъебенным выражением лица идет Мирасов.

Вот черт старый, не меняется!

Всегда смотрит с видом, словно весь мир раком поставил и выебал.

Важный и выебистый, не умеющий отсиживатся в тени. Мы с ним разные, абсолютные.

Я всегда стремился не показываться на глаза, всегда был себе на уме, двойной жизнью жил и, здрасьте, теперь это — мое призвание и основное занятие. Немного задумавшись, признаю, что и не смог бы жить его жизнью, а он не смог бы жить моей. Вот такие дела…

Поэтому Мирасов отгрохал помпезный ресторан, еще на отель замахнулся… Сводит знакомства с сильными мира сего и не отказывается демонстрировать себя, свою семью всему миру. Супругой безумно гордится и что-то мне подсказывает, что на некоторых откровенных фотографиях, без лиц, я вижу их — его и ее.

— Что ты здесь забыл? — спрашиваю, отбрасывая окурок в урну.

Глава 50

Тихон

Мирасов делает шаг в сторону, замечает меня. Говорит с ухмылкой:

— Ты все таришься? Боишься, что краля тебе поджопник отвесит?

— Завались. Хули ты моей цветы таскаешь?

— Моя жена еще не кипятится, значит, отказа не поступило. Я как бы опережаю события, типа, извинения принести решил. За то, что закрыл Аглаю с тобой. И все в таком духе.

— Давно ли ты извиняться полюбил?

— Ради любимой еще и не так раскорячишься, — намекает на то, как долго ходил в стальном корсете, меняя их на более облегченные варианты постепенно.

В одном он прав: еще не так раскорячишься. Эх…

— Так что, гасишься? Ты у нее костюмчики тайно шил? — догадывается, черт. — Иначе бы она ножницами тебе рожу смазливую перекроила, да.

— Как говорится, моя рожа прекраснее твоей, было что терять.

— Ну да. Если запасные варианты рассматривать, нужно за фейс переживать.

— Завались, — закипаю. — Не рассматривал я запасные варианты. Боже, блять. Ни слова больше!

— Ты все еще злишься на меня?

Я не могу ответить на его вопрос. Раньше злился сильно, сейчас понимаю, сколько в этом моих косяков. Исключительно, моих! Не его… Не он виноват, что я Глашу в неведении бросил. И, если вспомнить, как я хотел провести время с ней напоследок, а потом свалить в тень, выходит… Выходит, что бы ни сделал Расул, как бы ни поступил в своих интересах, я сам, как мудак, был слишком эгоистичным. Вот и приехали…

Сам проебался, по большей части, и это самое невыносимое. Винить других куда проще, а себя самого — грызешь, грызешь… Можно грызть бесконечно долго.

Злость на Расула бессмысленна. Однако другом моим он никогда не станет, да