Не ломайся, девочка - Айрин Лакс

— Возможно, — кивает Тихон отрешенно. — Я…

Тихон падает на стул и прижимается затылком к стене.

— Я решил, что это из-за меня. Из-за того, что я делал, в прошлом. Против кого и для кого…

Он начинает мне рассказывать. Я и слушать о таких вещах не хочу. Волосы дыбом…

— Нет, замолчи! — пытаюсь закрыть ладонями его рот.

Он сжимает мои запястья пальцами и продолжает, продолжает рассказывать, пока голос не становится хриплым.

И если я раньше на него была зла, что он снова от моих претензий и вопросов увиливает, как-то мажет полутонами, то сейчас мне плохо от того, что я знаю.

— Ты… Дурак! Ты зачем мне такое рассказал! — ахаю. — Я эти ваши секреты знать не хочу. Мне не надо… Я… Боже! Ты во что впутался! Ты… Ты чем сейчас занимаешься?!

— Частная подрядная организация на службе у государства, — ухмыляется криво. — Меня оттуда только вперед ногами выпустят, Глаш. Я… реально не мог допустить, чтобы тебя впутали. Мне паршиво, что я ничем и никак в твоей жизни не принял участие. Ненавижу себя за это… — бросает яро, его аж трясет.

Сажусь рядом, притянув стул.

— И что теперь? Меня бумажки какие-то заставят подписывать? Про неразглашение?! Или как? Про тайны эти… Боже, — у меня аж испарина на лбу. — На детекторе проверят?! Выезд из страны закроют? А я… Я в отпуск летом хотела… На Кипр!

— Да зачем? Какие бумажки? Просто не говори никому. Я могу тебе доверять?

— Ну ты даешь! Тихон! — сердито смотрю на него. — Явился. Вывалил на меня столько…

Я встать хочу и уйти, но ноги не способны двигаться.

Мы молчим. Теперь я уже не злюсь, из меня вся злость улетучилась.

Есть только сожаление и немало его за Тихона: я и не подозревала, а он такой недоверчивый и скрытный стал, сразу на плохое подумал, был готов забить до смерти!

— Охранная система у тебя тут дерьмо. На пульт не надо отзваниваться, что ли? — уточняет.

— Не было необходимости ставить дорогое.

— Теперь есть. Я займусь, — обещает. — Не то к тебе любой работяга ввалиться может. С доступом к ключам. Глаш… Ты даже ключи не сменила, что ли?

— Не успела немного, — тушуюсь. — Столько всего навалилось… Так! Ты не командуй, здесь я босс.

— Да. И тебе идет.

Тихон тянется ко мне и, крепко обхватив за затылок, целует в губы.

— Прости.

Я в шоке от касаний его губ.

Забыла, какие они.

Забыла, какого это — целоваться с мужчиной, быть желанной.

Ведь дружеские поцелуи не в счет, а все остальное я не позволяла себе. Нет, не позволяла.

— Прости! Прости… — повторяет Тихон и целует между каждым «прости».

Целует, а я теряюсь… Разум твердит, что позволить Ему себя целовать после такого предательства — самое последнее, чем стоило бы мне заняться, что надо гнать его взашей.

Но как гнать саму себя, если хочется? Хочется поцелуев… Я о таких глупостях даже не думала, а с ним почему-то хочется.

И нравится, как он это делает — напористо, не деликатно, вкусно.

Сам трясется, его крупной дрожью по телу бьет, но он сдерживается и пытается быть деликатным. Для меня. Наверное, именно поэтому так рвано и тяжело дышит, на разрыв.

Отвечать ему не стоит, но я все-таки совершаю эту глупость.

Сердцу, вообще, нравится все то, что далеко от разума. То, что заставляет гореть, истосковавшись по простым радостям…

Глава 49

Аглая

Друзья у меня деликатные и понимающие, готовы поддержать меня во всем. Увидев, в каком растерянном состоянии я вернулась, лишних вопросов сразу же задавать не стали. Более того, Кристина сразу не ушла, осталась. Я обняла свою доченьку, она к этому времени уже проснулась, целовала ее и не хотела выпускать долго-долго!

— Мама, ты плачешь? — погладила меня в ответ. — Наверное, пальчик уколола? Дай подую… — предложила.

Ох, если бы только пальчик, моя хорошая.

Я сама себе сердце уколола. Снова насквозь… Зачем только слушала Тихона.

Вернее, он мне выбора не оставил, кроме как выслушать.

Выслушать и понять, что у правды не одно лицо, а тысячи, и у каждого оно — свое.

Уколола сердце, позволив Тихону поцеловать себя. Сама же потом строго оттолкнула, он удержал.

Просто обнял и держал, дышал хрипло, сердце его бомбило в грудную клетку. Словно за двоих бомбило, пока мое собственное сердце замерло и не билось то ли от шока, то ли от того, что вспомнило, каково это — быть желанной.

Теперь мне не до покоя, не до счастливого блаженства неведения, как живется Тихону, чем он занимался. Я эти мысли от себя гнала, но загнала лишь на глубину, поверив, будто, если на них каждый день не натыкаться, то их не существует совсем.

Однако это не так…

— А где болит? Где болит? — усердно спрашивает доченька, разглядывая мои пальцы.

Я даже ответить не могу, болит всюду. Болит и плачет… Теперь уже не своей болью.

Ох, что-то размазало меня этой встречей, как масло по хлебушку.

— Все хорошо, я просто сильно устала, — улыбаюсь дочери.

— Тогда спи, — кивает и тянет одеяло. — Только пижаму надень.

— Да, Глаш, ты поспи, — повторяет за Никой Кристина.

— Какое поспи, у меня дел полно.

— И вид такой, будто всю ночь поле картофельное окучивала. Не знаю, что там за свидание вышло, но оно явно отстойное! После хороших свиданий с ночевкой девушки сияют, а не плачут.

— Я не плачу… — всхлипнула.

— Мы хорошо время проведем, вот увидишь. За нас не переживай. Тебе отдохнуть надо. Ник, пошли…

Доченька еще раз меня обняла, крепко-крепко, потом обхватила ладошками за щеки и много-много раз меня поцеловала.

Приняв душ, я переоделась в пижаму и бессовестно заползла в кровать, обняв одного из любимых пушистиков дочери.

А могла бы обнимать… Тихона, будь он неладен… Или не могла? Не вышло бы ничего хорошего, да? Тогда он другой был.

Сейчас на контрасте чувствую.

Он раньше был другой. Красивый, уверенный в себе, балагур… Недосягаемый, отстраненный, загадочный. Как картинка или книжный герой…

Влюбилась в него такого, он разбил мне сердце.

А сейчас… Другой он совсем. Узнаю в нем черты того Тихона, а под ними еще много слоев. И, безусловно, я больше не вижу в нем только хорошее, красивое, загадочное… Вижу в нем все и волнуюсь безумно.

Мысли по кругу, сердце сходит с ума.

Не могу успокоиться, меня его правдой жжет.

А его? Так же жжет моей правдой?

Когда