Преданный друг - Юлия Леру

Мама пригласила двух знакомых алкоголиков, и они за бутылку водки вынесли из зала тяжелую стенку и разобрали и вытащили старые шкафы из кухни. В комнатах сразу стало просторнее и светлее, и котенку пришлось снова осваивать пространство, бродить и принюхиваться к углам. Правда, от кухни он все-таки держался подальше. Запах краски ему не нравился.

Я будто обновляла не только дом, но и себя тоже; днем, разгребая старые вещи из стенки и откладывая в сторону то, что не понадобится никогда, я чувствовала себя так, будто заодно избавляюсь от какой-то части прошлого — и осознание этого требовало осторожности и внимательности ко всему, что должно было остаться позади.

Пыльные черные пластинки с записями детских сказок и постановок, которые ни я, ни мой сын уже не послушаем никогда. Жарафрика — веселая страна, Жарафрика чудес полным полна…

Пластиковая прозрачная коробка с бисером, рассортированным по цветам, и парой недоплетенных черно-оранжево-синих фенечек.

Фотографии, кучей сложенные внутрь тяжелого, советских времен альбома в кожаной обложке. Свадьба родителей и смешной, по тогдашней моде длинноволосый папа; беременная мной мама на Черном море в коротком развевающемся на ветру платье, лысая я в ползунках, с вытаращенными удивленными глазами; папа в армии, мама в училище, их друзья и подруги, которых я никогда не видела и не увижу, потому что они были частью их жизни, а не моей…

Анкета для девочек, разрисованная цветными маркерами и украшенная наклейками.

Мое выпускное платье.

Выстиранное и аккуратно сложенное в целлофановый пакет, такое же зеленое и блестящее, каким я его помнила, оно казалось купленным буквально вчера. Я не собиралась даже дотрагиваться до него, но руки будто сами достали и развернули струящуюся ткань, пробежались по «качелям» выреза…

Как зомби я встала, приложила платье к фигуре и подошла к зеркалу, чтобы посмотреть на отражение. Я почти ждала от себя истерики и слез — ведь зачем же еще достала платье, как не затем, чтобы напомнить и в который раз пожалеть себя? — но их не было.

Не было.

Из трех зеркал трельяжа смотрела на меня не юная беззаботная девочка, собирающаяся на выпускной бал, не лишившаяся невинности предательница с дрожащими губами и размазанной под глазами тушью, но взрослая женщина, случайно наткнувшаяся на старый наряд среди вещей, которые приготовила на выброс.

В тот миг, стоя перед зеркалом с платьем в руках, я как никогда ясно поняла: я правильно сделала, что осталась. Правильно сделала, что не сбежала в этот раз, потому что куда бы ни побежала взрослая Ника она бы обязательно взяла Нику-подростка с собой, а там… рано или поздно прошлое снова настигло бы меня и заставило взглянуть себе в глаза.

И ведь, по правде говоря, мне уже не от чего было бежать.

Я рассказала Егору о своем предательстве. Я встретилась лицом к лицу с его мамой — я, трусливая Ника, еще вчера уверенная в том, что скорее умру, чем снова посмотрю Ульяне Алексеевне в глаза. Я увидела всех тех, кто мог бы меня осудить — и никто из них не осудил меня сильнее, чем я сама.

Я все еще чувствовала себя виноватой и оплакивала свою любовь, но уже не боялась. Прошлого — точно не боялась.

Так что я сложила платье в целлофановый пакет, чтобы позже отправить вместе с другими старыми вещами в комиссионку.

Не потому что я не могла его видеть. А потому что его время уже прошло.

* * *

В среду вечером я закончила красить стены в кухне, и она стала новенького зеленого цвета. Даже потолок будто бы стал выше, а уж когда на пол ляжет светлый линолеум, вообще будет здорово. Мама была на работе, так что я поужинала в компании Персика, перед телевизором, посмотрела сюжет об атипичной пневмонии — ВОЗ на этой неделе официально объявила о том, что эпидемия закончилась — и выбралась на улицу, в напоенный ароматами вечер, чтобы, пока бойлер греет воду для ванны, посидеть на крыльце и послушать деревню.

Я любила слушать деревню. Лай собак, мычание ждущих дойку коров, блеяние овечек, детские и взрослые голоса, уютно перекликающиеся в теплой темноте — все эти звуки, знакомые с детства, успокаивали и наполняли ощущением дома. Воздух был как парное молоко — наверное, подумала я почти лениво, и вода в Ветлянке уже такая же теплая, можно как-нибудь дойти и искупаться… страшно подумать: ведь в последний раз я купалась в реке уже целых пять лет назад.

Жерех сказал, проводы будут деревенские, простые, на озере. Я радовалась — но одновременно понимала, что раздеться и полезть в воду под взглядами одноклассников, друзей Николы и уж тем более Егора я не смогу даже под страхом смерти. И все же как здорово бы было поплавать! Зайти поглубже, оттолкнуться и по-спортивному быстро проплыть от одного берега до другого и обратно, или улечься «звездочкой» на по-матерински спокойной поверхности воды и, закрыв глаза, отдаться ее воле.

Я почти представила себе это, почти почувствовала пальцами ног каменистое дно, а кожей — ни с чем не сравнимое прикосновение воды, когда ворота отворились. Неосознанно одергивая домашнюю футболку и пробегая пальцами по волосам, как будто уже зная, кого увижу, я поднялась на ноги и встретила незваного гостя.

— Привет, Ника, — сказал он.

— Привет, — сказала я. — Проходи.

Егор прикрыл за собой дверь и, сделав еще пару шагов, остановился. Огляделся вокруг, будто отмечая для себя, что изменилось, а что осталось прежним в этом месте, но очень быстро, почти сразу снова перевел взгляд на меня.

— Как продвигается ремонт? — бросил почти небрежно.

— О, просто отлично! — выпалила я так, будто всю жизнь ждала вопроса, хотя еще за мгновение до этого не была уверена, что вообще смогу что-то ему сказать. — Сама от себя не ожидала такой прыти, крашу и клею, как ненормальная. Уже почти готова кухня, хочешь зайти и посмо… — Жаркой вспышкой полыхнуло внутри, когда я осознала, что говорю; я задохнулась, запнулась, забегала глазами, пока Егор шел к крыльцу, пытаясь ускользнуть от сказанного, но не зная, как. — То есть… Там все очень… зеленое и…

— Там все очень здорово, — сказал он, останавливаясь рядом. — Я знаю. Твоя мама мне рассказала.

Все