Профессорская дочка - Елена Колина

И неужели человек может просто сказать «твои картины останутся у меня»?

Ночью долго обсуждали выставку и все остальное.

– Мои картины, все мои картины… Но почему я должен заключать с этим волком эксклюзивный договор? – стонал Илья. – Только потому, что мне наконец-то улыбнулась удача? Наконец-то, после стольких лет… Я же с ней по-честному, по-человечески, а она… после всего, что у нас было… Мне казалось, я ей нравлюсь… Что мне теперь делать? Что нам теперь делать, а, Машка?

Действительно, почему он должен отдать половину своей удачи Оксане, которая ничего для него не сделала? Но ведь и работ нет – они у Оксаны. Ужасная история, безвыходное положение, что нам делать?..

Поздно вечером появился Димочка – у него как будто нюх на волнующие события. Ходил взад-вперед по кухне, важно курил, был возбужден, считал себя главным спасителем, собирался рано утром вместо школы взломать галерею и унести Илюшины картины.

Илья постанывал, кивал, беспомощно смотрел на него, был готов на все, кроме кражи со взломом, обращения к юристу и других поступков.

– Я не могу связываться с бандитами, я боюсь, – тонким голосом сказал Илья. – Да, я боюсь! Я художник, а они бандиты! Они могут устроить все, что угодно, – избить, подставить… Они бандиты, а я художник!

Под утро мы вяло расползлись по диванам, так ничего и не придумав.

– Машка! А может, нам что-нибудь продать? – спросил Илья со своего диванчика в прихожей.

– Что «что-нибудь»?

– Ну, картинку какую-нибудь, – сказал Илья вроде бы в шутку, а вроде бы всерьез. – Или еще что-нибудь… А квартиру?.. Зачем нам квартира у Летнего сада?.. В новых районах тоже хорошо…

– Я не сплю, – предупредил Димочка. Илья вздохнул:

– Спи. Я пошутил. Целую тебя в левую пятку.

Не спала, думала, что важней – Крамской или Илья?

Если с точки зрения места в искусстве, конечно, Крамской. С другой стороны, Крамской свое место в искусстве уже давно занял, и ему совершенно все равно, где висеть, у меня в прихожей или еще где-нибудь. И папа его не любил…

А Илья не занял свое место в искусстве, не спит, вздыхает… Он работал два года, и ему только что улыбнулись передвижная выставка и дилер из Америки.

Решила, Илья важнее.

А может быть, все-таки Крамской? Пусть Илья подпишет с Оксаной этот эксклюзивный договор. Будет отдавать ей половину денег, ну и что? Ему же останется другая половина. А у меня останется Крамской. Глупо расплачиваться Крамским за чужие ошибки. Глупо вести себя как персонаж индийских сказок, которые то и дело жертвуют собой. Особенно глупо вести себя, как тот хозяин кафе, который бросился в огонь, чтобы поджарить себя и накормить посетителей.

Решила, Крамской важнее.

Утром Илье кто-то позвонил. «Или эксклюзивный договор, или картины, и чтобы тихо сидел» – вот что сказал этот кто-то.

– Я и так тихо, – тихо прошептал Илья в трубку, тихо сполз со стула и отказался выходить на улицу. Лег на диванчик лицом к стене, закрылся пледом.

Крамской или Илья? Саврасов или Илья? Ге или Илья? Прадедушка Кустодиева, то есть мой, не обсуждается.

Убедила Илью, что у нас есть единственный выход – продать Крамского. Что эксклюзивный договор с Оксаной означает для него пусть не конец творческой жизни, но почти. Что она будет обедать с клиентами и ночевать в отелях на его труд, на его творчество! А я ни за что не могу этого допустить, просто из принципа!

Я представила, что я как проклятая все пишу и пишу «Варенье», а Оксана обедает и ночует на мои гонорары, и – нет! Волк должен быть наказан – мы отдадим ей деньги, и заберем картины, и поедем на передвижную выставку в Германию, то есть Илья поедет.

– Машка, тебе правда не очень жалко? – спросил Илья из-под пледа.

– Мне?.. – ответила я. – Э-э… нет, не особенно…

Мне очень жалко. Очень-очень жалко, так жалко, что и сказать не могу. Ведь коричневый Крамской всегда был тут, в прихожей… А что скажет папа? Папа говорит, что нельзя любить вещи больше людей. Думаю, на Крамского это распространяется.

– Э-э… нет, не особенно, папа говорит про него «мазня».

Мы сняли Крамского со стены, и Илья повесил на его место свою картину – инсталляцию с фарфоровой чашкой «Привет из Чикаго», она не ездила на выставку, потому что кусочек все же отбился. Осталось «привет из Чик».

– Подарок тебе, – сказал Илья, довольно оглядывая инсталляцию.

Ну вот… Крамской на новом месте, в антикварном салоне на Невском.

Я на старом месте, дома, одна.

Илья ушел договариваться с Оксаной – хотел показать ей квитанцию из салона, – а я весь вечер плакала.

Стыдно. Папа говорит, что нельзя любить вещи больше людей.

Все равно плакала.

Крамской на новом месте, в антикварном салоне на Невском, а я дома, одна. Стыдно, что плачу, что я люблю Крамского больше Ильи?