Неудержимая страсть - Линн Грэхем

Энджи, с побелевшим лицом, под оскорбительные выкрики Клаудии, вытащила на улицу свой старый, потрепанный чемодан. Пожилой, но энергичный мужчина в форме шофера молча взял у нее вещи. Парадная дверь с грохотом захлопнулась позади нее.

Прижав дрожащую руку к пылающему лбу, Энджи поспешила в сад за домом, где играл ничего не подозревающий Джейк. Пока она укладывала вещи, за ее спиной стояла Клаудия, проверяя, что Энджи забирает с собой. Она воспротивилась, когда Энджи хотела уложить вещички Джейка, и заявила, что это одежда ее близнецов, которую ей не подарили, а всего лишь одолжили на время. То же самое произошло и с игрушками, в которые близнецы Клаудии давным-давно уже не играли.

С ужасом представив, что ее малыша могут вышвырнуть на холод нагишом, Энджи вихрем промчалась через сад к песочнице, где сидел Джейк, прижала его к груди. Он поднял на нее испуганные глаза.

– О, Джейк, – всхлипнула Энджи, зарываясь лицом в его темные кудри. – Я убью Лео за то, что он сделал… клянусь!

Шофер открыл перед ней дверцу лимузина. Увидев, что Клаудия выбегает из дома, Энджи вскочила в машину, чтобы та не успела сорвать с Джейка старенькое пальтишко.

Захлопнув за ней дверцу, шофер с полнейшим спокойствием, которое, похоже, только раздразнило Клаудию, пошел на свое место. Сурово сдвинув брови, Лео пристально смотрел на ребенка.

– Он такой… темный, – немного поколебавшись, проговорил он.

Энджи испуганно опустила глаза, пересадила Джейка с колен на сиденье и пристегнула ремнем безопасности.

– Я думал, у ребенка светлые волосы… – едва слышно добавил Лео, по-прежнему не спуская глаз с Джейка, который с любопытством смотрел на него огромными карими глазами с длинными ресницами. Его от природы смуглая кожа резко контрастировала с белым шарфиком на шее.

– Он пошел в мою мать… она была смуглая… кельтского происхождения. Такое иногда бывает – гены передаются через поколение… – пробормотала молодая женщина.

– Я никогда не видел твою мать.

И слава Богу, потому что ее покойная мать была точно такой же блондинкой, как и дочь. Она прожила в Деверо-Корте всего несколько месяцев, а потом, уже беременная, развелась с мужем и уехала, посчитав, что одиночество лучше, чем жизнь с бесхарактерным мужем.

– Ты хотя бы понимаешь, что натворил? – дрожащим голосом спросила Энджи, стараясь сдержать себя.

– Это начинает мне надоедать! Я не могу отвезти тебя в Деверо-Корт до вторника. У Уоллеса гости. Будет не совсем удобно, если ты приедешь, когда они будут там.

Энджи вздернула голову, голубые глаза метали гневные молнии.

– Ты лишил моего сына крова и спокойной жизни, к которой он привык…

– Ты должна была бы благодарить меня. – Черные глаза неподвижно смотрели на нее.

– Благодарить тебя? – не веря своим ушам, пробормотала Энджи.

– Как ты могла так долго прожить в доме этой гарпии? Куда подевались твой свободолюбивый дух и чувство независимости?

Энджи захлестнула волна гнева, и она, словно вынырнувший на поверхность воды пловец, глубоко вздохнула.

– Я оставалась там ради моего сына, – процедила она сквозь зубы. – Я могла весь день проводить с ним… и он получал множество удобств, которые я сама никогда не смогла бы ему дать.

– Я достаточно вежливо изложил свою скромную просьбу. Эта женщина не пожелала выслушать вполне логические доводы, – резонно возразил ей Лео.

– Ты вмешиваешься в то, что тебя не касается. Я же сказала тебе, что не могу уехать от Диксонов на Рождество… Что ни за что на свете не поеду снова в Деверо-Корт… – Голос Энджи поднимался все выше и выше. – Но ты меня не послушал, и в результате я осталась без дома и без работы!

Лео бесстрастно принял ее обвинения.

– Не надо драматизировать, Энджи. В конце концов, я в некотором роде отвечаю за тебя перед Уоллесом.

Энджи готова была взорваться от переполнявшего ее гнева, но не могла произнести ни слова.

– Во вторник ты поедешь в Деверо-Корт и смиренно выслушаешь все, что тебе скажут. Меня не волнует, что ты об этом думаешь. Это цена возвращения, и тебе придется ее заплатить, – сказал Лео. – Сегодня я сделал то, что лучше для тебя.

Энджи задохнулась от возмущения.

– Лучше? Теперь у моего сына нет ничего, кроме того, что на нем надето…