Червонное золото - Антонио Форчеллино

В саду стало тихо, туман сгустился, и теперь сверху, над их головами, виднелись только смутные очертания колокольни. Словно сговорившись, Рената и Элеонора посмотрели в сторону Джулии, которая, наклонив голову, задумчиво заводила за ухо прядь волос. Она заметила вопросительные взгляды подруг:

— Почему вы на меня так смотрите? Думаете, это я отрезала голову графу ди Спелло? Честно говоря, очень хотелось после той встречи вчера утром. Я бы давно это сделала, да смелости не хватает.

— Не ты, — тихо сказала Рената, — так твой кузен Федерико или дон Диего, после того как увидели тебя в смятении после той встречи… Иначе зачем было приносить голову именно в собор? В то место, около которого он совершил свою последнюю подлость?

Теперь и Виттория смотрела на Джулию с любопытством.

— Но я никому не рассказывала об этой встрече!

— Ты не рассказывала, а кто-нибудь рассказал.

Элеонора покосилась на Ренату, которая даже привстала, чтобы отразить атаку.

— Рената, ты рассказывала Федерико?

Не дожидаясь ответа, Джулия с отчаянием взглянула на Витторию:

— Не думаю, чтобы Федерико или дон Диего пошли на преступление при таких деликатных обстоятельствах. Они едут в Шмалькальден к Карлу Пятому с деньгами на жалованье войску, а эта миссия слишком важна, чтобы подставлять ее под удар из-за женщины. Дон Диего очень предан императору и не станет создавать ему затруднений таким необдуманным поступком, а Федерико дорожит своей карьерой и не поставит ее под удар ради дамы, которая отвергает его ухаживания.

Маргарита, никогда не принимавшая участия в политических дискуссиях, задумчиво сказала, как бы размышляя вслух:

— Если целью является Пьерлуиджи, зачем так рисковать и убивать его верных слуг, когда с тем же риском можно убить его самого? Да и сам характер преступлений очень уж театрально жесток. Похоже, их совершили не для того, чтобы уничтожить этих людей, а чтобы подать кому-то тайный знак.

Глядя на нее, дамы притихли. Ветер бил по скале, которая и без того уже была отшлифована настолько, что сливалась со стенами домов. Волосы женщин выбились из-под чепцов и хлестали их по лицам. Маргарита, пришедшая из мира, которого они не знали, в очередной раз оказалась проницательнее.

— Конечно, — сказала Виттория, — Маргарита права. Да еще эти церковные обряды, эти облатки во рту у Бальони…

— Какие облатки? — спросила Рената.

— Во рту у Бальони нашли облатки, разве я вам не говорила? А вы об этом знали, Маргарита?

Девушка сорвала красный лист смоковницы, огромный, как испанский веер, и старательно вплетала его в косу, стягивавшую часть золотых волос. Не оставляя своего занятия, она ответила:

— Да, Алессандро мне рассказал об этом.

Виттория продолжила размышлять вслух:

— И голова графа, подвешенная к стреле святого Себастьяна, воина, которого замучили собратья по оружию… Все это похоже на послания тому, кто должен их прочесть.

— Самым разумным для нас будет держаться от этого как можно дальше, — сказала Элеонора, на которую внезапно напало беспокойство, заставившее ее потерять свой вошедший в пословицу самоконтроль. — Не желаю дальше находиться рядом с Фарнезе! Они такое же проклятие Италии, каким были Борджа. Лучше всего нам будет разъехаться отсюда, и как можно скорее. И тебе, Рената, и тебе, Маргарита. Будет лучше, если на север вы поедете сами. Рената, не позволяй Маргарите появиться в Парме раньше, чем туда приедет Алессандро, ни под каким видом не давай ей оставаться один на один с Пьерлуиджи без присутствия его сына. Я поеду в Перуджу, Виттория вернется в Рим вместе с Джулией, а вам надо либо задержаться, либо поторопиться, но не оставаться поблизости от Пьерлуиджи. Можете отправиться со мной в Урбино, потом в Венецию, а оттуда подняться вверх по реке По на герцогских кораблях. Это будет самая надежная дорога. Лучше держаться подальше от этой семейки. Я не удивлюсь, если убийц наняла жена Оттавио Маргарита. Она так злопамятна и так ненавидит Пьерлуиджи, что способна на все.

— А если это Карафа?

Рената не дала ей продолжить:

— Джулия, ты помешана на Карафе и видишь в нем воплощение всех бед! Когда ты о нем говоришь, ты даже дышать спокойно не можешь.

— Это не помешательство, это, наоборот, ясность ума. Я уверена, что Карафа и весь трибунал инквизиции заинтересованы в смерти сына Папы. Все его зверства — лучшая пропаганда в пользу лютеран. Достаточно изложить жизнь Пьерлуиджи Фарнезе — и Римская церковь будет дискредитирована без всякой возможности оправдаться, а с ней вместе и вся Италия, за то, что породила такого монстра. Карафа же способен на любое преступление. Он фанатик и уверен, что Бог простит ему даже самое жестокое деяние, лишь бы оно приближало к цели. Я слышала, как он разговаривал с вице-королем Неаполя на крестинах. Увидев, что я прохожу мимо, он нарочно стал скандировать слова и сказал, что сам принес бы хворосту в костер собственному отцу, если бы посчитал его еретиком. Он способен на все, даже на провокацию святотатства, и к тому же Пьерлуиджи явно стоит на пути закрепления позиций контрреформы. Едва Павел Третий даровал ему герцогство Пармы и Пьяченцы, как Лютер, словно только того и ждал, тут же разразился одной из своих ядовитых брошюрок, которые уже гуляют по Европе. Когда еще представится такая возможность обвинить курию в насилии над христианством и в торговле троном святого Петра?

Рената еле слышно прошептала:

— А разве он не прав?

Джулия подалась вперед и приблизила лицо к Виттории, чтобы придать убедительности словам, которые хотела бы прокричать, но, как всегда, вынуждена была произнести шепотом. Виттория пристально глядела перед собой, никак не давая понять, согласна она с гипотезой Джулии или нет. Когда та произносила речи в защиту общего дела, Виттория старалась унять ее неосмотрительную страстность, которую считала врагом всякого важного начинания.

— В этой брошюре он разоблачает Карафу и пишет, что верный и преданный слуга Христов не воспротивился передаче герцогства папскому бастарду. Какова может быть искренность веры кардинала, торгующего собой в конклаве? Он ни в чем не противоречит понтифику, потому что хочет иметь свободу действий в инквизиции. Так почему бы ему не дискредитировать семейство Фарнезе?

Виттория повернулась к ней, не скрывая гримасы жалости:

— Потому что если падет Павел Третий, то Папой станет наш святейший Поул и Карафе придет конец. Ему тоже выгодно поддерживать Фарнезе, по крайней мере до тех пор, пока не удастся изменить равновесие в конклаве. Или пока он не соберет достаточно доказательств, чтобы обвинить Поула в ереси.

Виттория на мгновение замолчала, словно осмысливая только что произнесенные слова, потом устало, с болью подвела итог:

— Впрочем, все, может быть, обстоит совсем не так, как кажется.

Рената, без особой убежденности, снова предложила гипотезу измены местных баронов: