За стеной из диких роз - Саша Урбан

господа, — протянула женщина, окидывая толпу снисходительным взглядом. — Вот уже несколько лет мы с вами изо дня в день живём, как летучие мыши, преклоняясь сумеркам, что дают нам вновь свободно ходить по коридорам нашего обожаемого замка Его и Её Величества, которые останутся в наших сердцах, несмотря ни на что, — она прижала руки к груди и опустила голову. Остальные последовали её примеру. На несколько секунд в зале повисло молчание. — И всё же, как бы ни было сильно приковавшее нас к этим стенам заклятие, мы не оставляли надежды вернуться в родные места из этого заточения. И вот, надежда, пришедшая с первыми лучами весны, которую мы видели в объятиях предрассветного солнца! — она почти кричала, выгибаясь в стороны, то стремительно подходила к слушавшим её, то отходила назад, легко взмахивая руками. — Та, что сможет разрушить все злые чары, держащие нас здесь, что восстановит справедливость и поможет добру восторжествовать! Мы все гадали, кого же Его Светлость скрывает от нас, и вот, ответ ясен. — Иветта вновь вцепилась в руку Анны и вывела её вперёд, прямо в пасть сгоравшей от нетерпения толпы. — Но эта девушка — не просто спасительница. Как важно в наше тёмное время держаться вместе с близкими людьми, — она снова вымученно вздохнула, а Анна с ужасом смотрела, как любопытство сводит людей с ума, заставляя подаваться вперёд, открывать и закрывать рты, без слов спрашивая „кто?“. — И, слава богу, одна из моих близких оказалась рядом со мной. Это моя племянница — Аннабелль Шабо». Повисло молчание, а через секунду зал разразился аплодисментами, наконец-то получив долгожданную информацию, словно голодающий, стоявший перед булочной весь день, и под вечер получивший остатки не проданного хлеба. Некоторые переспрашивали, точно не распробовали в первый раз, и Иветта, старая добрая тётушка Иветта, разрешавшая обращаться к ней не иначе, как «мадам», гордо повторяла имя своей племянницы.

Аннабелль смотрела на всё это с едва скрываемым отвращением. Обаяние придворной жизни пропало, как только рядом появились «сильные мира сего», почти невидимые властелины гостиных и салонов, не стесняющиеся своего величия. Девушка уже предчувствовала возвращение своей роли «украшения вечера», сегодня ей предстояло стать не просто сверкающей подвеской, отражающей свет люстр, а основным блюдом, чтобы насытить оголодавшую от любопытства толпу. Вокруг неё закружились огромные надушенные парики, зацокали каблуки, зашелестели подолы. Кавалеры и дамы, не стесняясь, подходили вплотную, почти дыша Анне в лицо, разглядывали девушку, как картину, цокали языком и, отходя, громко спорили о её внешности и является ли она вообще родственницей их дорогой мадам. Анна сама бы с радостью отказалась от такого родства. Наверное.

В то время, как Анна сделалась экспонатом, Иветте приписали роль художника, и если кому-то становилось интересно узнать что-нибудь о девушке, все спешили к её родственнице, заваливая её вопросами, на которые, порой, сама Иветта не знала ответов, но без труда выдумывала их на ходу. Временами на один и тот же вопрос она отвечала по-разному, давая начало паутинке сплетен и стрелам косых взглядов, направленным в спину, лицо, сердце.

— Она правда Ваша племянница?

— Совершенно верно, — гордо заявляла дама. — Она, как и я (и не без моей помощи), служила при дворе Его и Её Величества, была ближайшей подругой нашей королевы.

«Да, была, — думала Аннабель. — Только Вам-то откуда это известно, дорогая мадам?». Она слушала, как тётушка рассказывала о том, как буквально вырвала её из рук сопротивлявшихся родителей, желавших до самого замужества продержать дочь в глуши, как обучала её искусству службы при дворе. Аннабелль слушала и воспитанность сползала с её лица лоскутами, обнажая презрение к лживости, порождённой скукой, к праздному веселью, к оставшейся у неё родне. Она бы с радостью вернулась в свою комнату и заперлась там, спасаясь от этих призраков, мучивших её сильнее, чем когда-либо. Но ей нужно было узнать тайну хозяина замка до того, как поднимется солнце.

— Иветта, — позвала Анна, особо не надеясь на ответ.

— Милая, я разговариваю, — пренебрежительно бросила та, на секунду обернувшись. — Тебе следовало бы надеть парик.

— Следовало бы, — передразнила девушка. Хватка на её руке ослабла и, уличив момент, Анна высвободилась и медленно побрела по залу в поисках более сговорчивого собеседника, который расскажет ей о тайне Клода и о том, как её родственница оказалась в такой глуши.

Из-за пышных юбок и париков в помещении было невообразимо тесно, люди дышали одеколонами, а не воздухом, чувствуя на языке кисло-цветочный привкус. Они постоянно толкались, громко смеясь над вынужденными неудобствами, кавалеры даже умудрялись протискиваться через громады ткани и пудры, неся в руках башенки пирожных и бокалов. Мужчины резво перепрыгивали через юбки, лавировали между руками, успевая оценить их белизну, издавали разные звуки, чтобы им уступили дорогу. Дамы в ответ на это с усталым видом поджимали юбки, освобождая пространство ровно настолько, насколько было нужно, чтобы они могли перехватить и себе бокал с вином или угощение. Как раз такой гонец мчался на Аннабелль, проворно перебирая длинными, по-женски изящными ногами. «Дзынь-дзынь!» — кричал он, весело смеясь, отвлекая внимание от величественной Иветты и звеня вазочками с мороженым, которых он держал по две в каждой руке. Анне было некуда деться. По обе стороны от неё сомкнулись плотные стены юбок, из которых в своё время можно было бы построить прочнейшие баррикады, штурмовать которые было бы бесполезно хотя бы из-за пренебрежительных взглядов тех, кто оставался за ними. Дамы как будто не слышали гостью, безуспешно жавшуюся своим каркасом к чужим, извиняясь со всей доступной ей напускной наивностью. Вдруг чья-то рука разъединила этот мощный, скрытый под множеством слоёв ткани заслон и почти бесцеремонно протащила Аннабелль на другую сторону баррикад как раз вовремя — звенящий кавалер беспрепятственно добрался до дамы с искусственным соловьём в волосах и трёх её подруг, головы которых напоминали аккуратные, занесённые снегом клумбы.

— Премного благодарю, — произнесла Анна, глядя на своего спасителя. Невысокого роста мужчина, уже немолодой, в камзоле с немного выцветшей вышивкой, в далеко не в самом лучшем парике кивнул девушке.

— Не сто́ит.