Я тебя не любил... - Даша Коэн

Где месть некогда любимому человеку стала слаще всего: искренних чувств и эмоций, веры во что-то чистое и настоящее, желаний найти того единственного, кому ты будешь безоговорочно нужна.

Просто так.

Потому что ты — это ты. А не переломанная под чьи-то персональные запросы кукла.

Именно эти все непостижимые противоречия в моей шальной голове заставили меня промолчать тогда, когда Паша закрывал за нашими спинами дверь в уборную.

А затем я лишь до боли закусила нижнюю губу, позволяя крутануть меня на месте и толкнуть к мраморной раковине.

А дальше мне осталось только умирать.

Потому что Сенкевич, жестко прихватив меня за шею, принялся медленно поднимать подол моего платья. Под которым сегодня совсем не было никакого белья.

Он настоял.

— Детка, разве ты не в курсе, что под шелковые платья-комбинации надевать исподнее — это моветон?

— Нет, но…

— Ну таки не позорься, — щелкнул он пальцами возле моего прибалдевшего лица.

— Тем более, мне проще. Я весь вечер буду хотеть тебя трахнуть, а потом сойду с ума.

И сейчас именно этим он и занимался, утягивая в омут безумия и меня саму.

Паша уже оголил полностью мои ягодицы. И уже высвободил свой напряженный член из брюк, ударяя раскаленной головкой по моим разбухшим складочкам.

— А если нас кто-нибудь услышит? — дернулась я в его руках.

— Этот их проблемы, моя хорошая. Никто не имеет права ломать твой кайф.

Запомни — никто! Ни дурные мысли, ни дурные люди.

— Но это общественное место, Паш, — захныкала я, но повела бедрами, ощущая, как он уже наполовину скользнул в меня.

— Значит, сделаем это быстро и незаметно, да? — рассмеялся он, в одно мощное движение насаживая меня на себя так, что у меня подкосились ноги от острой стрелы наслаждения, ударившей меня точно между бедер.

— Я не смогу, — прохрипела я и зажмурилась.

— Я смогу…

И Сенкевич принялся вколачиваться в меня так жадно и требовательно, что из моей головы вылетели абсолютно все мысли. И стало вдруг так до звезды, где именно мы занялись развратом, что на глаза от собственной беспринципности навернулись слезы.

А по бедру потекла капелька моей смазки, так стремительно я летела в свой персональный рай.

Смотрела на свое отражение и еще сильнее заводилась. Рука Паши все еще жестко фиксировала меня за шею. Одна бретелька моего платья соскользнула с плеча, оголяла полностью обнаженную грудь и затвердевший сосок.

Взгляд поплыл.

Рот накрашенный ярко-алой помадой, приоткрылся.

Всхлипнула.

И тело загудело, а затем дернулось от первой судороги накрывающего меня оргазма.

Будто бы молотом по мозгам — размазало в кашу и я, не в силах сдержать крик эйфории, прикусила ребро ладони, мощно сокращаясь на огненном стволе, что все еще поршнем вбивал в меня Сенкевич.

— Охуенно, малышка, — хлестко ударил меня по ягодицам Паша, а я закатила глаза, одновременно с обжигающей болью чувствуя, что мне так преступно хорошо.

И рыдать хочется.

— Просто охуенно! — шипел Сенкевич кончая.

— Бо… же…

Дышать тяжело. Сердце на износ трепыхалось. Кровь вскипела. Мозг пребывал в отключке.

Чума!

Чума на мою голову.

— Я не смогу отсюда выйти, Паш, — шептала я, кода уже спустя несколько секунд, парень деловито крутил меня в своих руках, поправляя платье и прическу.

— Сможешь.

— Я сгорю от стыда! Они же все поняли, зачем мы сюда пошли с тобой вдвоем.

— И что?

— они будут…

— Будут завидовать, что пока они там скучно проводили время, мы забили на всех и славно кайфанули. Вот и все. И вот тебе еще один факт: скучные, серые, ограниченные правилами людишки способны лишь надевать на себя белые пальто и отчаянно мечтать жить так же ярко, как и мы. Но, увы и ах, у них кишка тонка.

— Ты ужасный человек, Паш, — закрыла я ладонями наливающееся краской лицо.

Но Сенкевич лишь захохотал и благодушно выдал:

— Лучше так, чем раболепно подбирать объедки с барского стола жестокой судьбы.

Не так ли?

Ответить я не успела, потому что парень уже переплел наши пальцы, а затем уверенно потащил меня за собой внутрь ресторана. Туда, где на нас ошарашенно таращились все кому не лень. С осуждением. С непониманием.

В полнейшем шоке от нашего недопустимого поведения.

Господи, да мы ведь реально взяли и занялись сексом на глазах у всей этой честной публики. И теперь, когда возбуждение оставило мое тело и перестало туманить мозг, я вдруг с отчетливой ясностью поняла, что именно сотворил со мной Павел Сенкевич.

Он превратил меня в бесстыдницу!

Под градом жалящих взглядов посетителей ресторана я все же не выдержала и дрогнула. Нижняя губа задрожала, как и подбородок. Я изо всех сил стискивала побелевшие пальцы, пытаясь быть неприступной скалой, но все же предательская слезинка сорвалась с моих ресниц.

— Чего ревем? — беззаботно хмыкнул Паша, а меня передернуло от его цинизма.

— Мне стыдно!

— Это всего лишь люди, Аня, — пожал плечами парень, — через пару часов они даже не вспомнят, как ты выглядишь, а ты продолжаешь позволять им портить тебе такой прекрасный вечер? Глупо.

— Как с тобой говорить, если ты не ценишь мои чувства? — огрызнулась я.

— Какие? — непонимающе скривился парень.

— Не делай вид, что ты не понимаешь, о чем я говорю!

— Конечно, понимаю, но никак не могу взять в толк, на что именно ты жалуешься?

Тебя только что качественно и сладенько оттрахали, а тебе все не так. Ты как та бабка из сказки про Золотую Рыбку.

— Ты издеваешься? — охнула я.

— Отнюдь. Просто я не вижу трагедии. У меня свои мерки боли, у тебя свои. Но посмотри: на нас уже никто не обращает внимания, потому что на моем лице явно читается, насколько мне лихо похуй на общественное мнение. Все эти люди поняли, что высосать меня энергетически не получится. И успокоились. Но ты…

— Что?

— Ты продолжаешь отыгрывать скучную трагикомедию на ровном месте и портить нам вечер нудной лекцией о том, какой я черствый сухарь. А по факту, есть ли причина?

— Есть.

— Нет Аня. Ни единой. В этом вы все женщины и есть. Вам нравится быть в положении жертвы, требуя к себе какого-то особенного отношения. Дала на первом свидании? Ой, я не такая, я жду трамвая. Скажи мне только честно? Ой, я не это «честно» хотела услышать. Что значит я невкусный борщ сварила? Ты должен был молча жрать мою стряпню и не выпендриваться!

— Перестань... — закусила я нижнюю губу, начиная и вправду чувствовать себя истеричной дурой.

— Нет уж, моя хорошая. Раз уж мы встали