Танец для двоих - Виктория Клейтон

Ники и я наигрались до упаду в пилота самолета, рвущего штурвал, и в капитана корабля, огибающего айсберг. Устав от наших игр, колесо стало угрожающе скрипеть, и мы решили на время остановиться.

— Почему собаки так громко лают?

— Наверное, им не нравится шум. Пойдем наверх, посмотрим!

Мы поднялись по ступенькам и обнаружили Флаффи. Кошка забралась на лавку и, не торопясь, доедала остатки сандвичей с сардинами. Нип и Надж заливались в сантиметре от ее носа. Из чайника клубами валил пар.

Чай получился на удивление вкусным, несмотря на то что жирное молоко свернулось и белые комки плавали на поверхности. Когда мы допили, то обнаружили на дне чашек коричневый осадок.

— Хочешь доесть последний пончик?

Ники нехотя раскрыл рот:

— Наверное, нет. Знаешь, это был самый вкусный чай, который мне приходилось пить. Как здорово, что Лалла позвонила утром в мастерскую. — На его лице появилось выражение испуга. — Пожалуйста, не говори ей ничего! Не рассказывай, что я проболтался! Она меня прибьет.

Я пообещала, что никому ничего не скажу, и добавила:

— Пошли домой. Я хочу успеть взглянуть на кролика, пока не стемнело. Давай отдадим ему последний кусок сандвича с сыром. Нип и Надж, по-моему, наелись досыта.

Мы молча шли через лес. Флаффи бежала за нами. Время от времени она скрывалась из виду в зарослях. Солнце играло на ее ярко-рыжей спине. Нип и Надж с громким лаем гонялись за белками и воробьями. Мне нравились запах влажных деревьев, ослепляющая зелень молодых листьев и барабанящие звуки дождя. Больше всего на свете я обожала дикую природу. Я представила лесных животных, строящих гнезда, роющих норы, плетущих паутину, высиживающих яйца, выкармливающих детенышей и собирающих еду. Этот таинственный мир скрыт от посторонних глаз, но его обитатели живут своей жизнью, их жизнь так же важна для них, как моя для меня. Хотя с другой стороны — кто сказал, что моя жизнь вообще для кого-то важна?

Неожиданно из-за деревьев появилась леди Инскип. Она шла по тропинке. На леди Инскип был надет прорезиненный плащ и короткие резиновые сапоги. Ее волосы клочьями свисали с головы.

— Мама не любит, если кто-то тревожит ее на прогулке, — сказал Ники, схватив меня за руку, когда я хотела окликнуть ее. — Давай пропустим ее вперед!

Мы топтались на месте, собирая фрагменты птичьих яиц, сосновые шишки, засохшие осенние листья — все то, что привлекало наше внимание. Спустя несколько минут на тропинке показалась мисс Тинкер. Она пристально всматривалась вдаль. Мисс Тинкер была с непокрытой головой, без плаща, в туфлях, запачканных грязью. Проходя мимо, она враждебно взглянула на нас. Ее лицо было серого, как цемент, цвета. Крупные ноги громко топали по земле, словно служанка маршировала по плацу, а руки вращались так сильно, словно она делала шведскую гимнастику. Мисс Тинкер промчалась по тропинке и скрылась за кустами. Ники повернул голову ей вслед.

— Хорошо, что мы не сказали, куда пошла мама. Похоже, мисс Тинкер целый день за ней шпионит. На месте мамы меня так же раздражало бы ее постоянное присутствие.

— Уже поздно, она ушла, мы все равно не успели бы ничего сказать.

Мне очень хотелось спросить, почему леди Инскип находится фактически под домашним арестом, но я сдержалась и не произнесла ни слова.

— Я хотел бы, чтобы мы устраивали такие прогулки каждый день, — произнес Ники. Он зигзагами бегал по тропинке, старательно выискивал самые глубокие лужи и плюхал по ним ногами, поднимая целые фонтаны брызг. — Виола, ты веришь в Бога? Джереми говорит, что все это ахинея.

— Хм… Да, верю. Иногда больше, иногда меньше. Бывают дни, когда я ощущаю что-то настолько чудесное, что говорю себе: это, должно быть, Бог. Как будто я стою спиной к очень яркому волшебному свету и не могу повернуться. Я чувствую не только свет и тепло, а нечто большее. Мое сердце и душу переполняют счастье и любовь — безмерное счастье и огромная любовь ко всему сущему. О Господи! Очень трудно говорить обо всем этом и не казаться законченной идиоткой. Думаю, что после смерти я смогу повернуться и увидеть этот сладостный свет… Если не веришь в Бога, то жить на земле очень грустно.

Ники шел, задумчиво опустив голову. Он ничего не сказал. Тогда я спросила:

— А Джереми… Ему грустно жить?

Я вспомнила, как Джереми безутешно рыдал, уткнувшись мне в плечо в нашу первую ночь. А затем — как тепло и уютно было нам вместе, когда мы лежали, целомудренно обнявшись, во вторую.

— Нет, может, только изредка. Нам всем иногда бывает грустно. Я думаю, что большую часть времени Джереми совсем не скучает.

Ники подождал, пока я догоню его.

— Скажи, все взрослые бывают несчастными? А ты, ты всегда счастлива?

Я наклонилась, положила руки ему на плечи и пристально взглянула. Его большие умные глаза под короткой, мышиного цвета челкой смотрели растерянно и тревожно, узкое лицо побледнело.

— Нет, бывают дни, когда я несчастлива, — ответила я.

— Знаешь, я часто молюсь, чтобы Господь сделал мир менее… жестоким. Но если он не услышит, если он не поймет, если все будет только хуже? Может быть, не стоит беспокоиться об огромном мире и попросить Господа сделать что-нибудь для меня? Я буду молиться, чтобы он подарил мне побольше таких замечательных дней, как сегодня. Ведь эту скромную просьбу гораздо легче исполнить.

— Похоже, что ты прав, — сказала я. — На твоем месте я бы попыталась.

Мы молча шагали к загородке для кур, размышляя о непреходящем значении вечных ценностей. Для того чтобы подобраться поближе, мы должны были пересечь внутренний двор фермы. Двор превратился в черное вязкое болото.

— Здесь всегда так весной, когда заканчивается зима и тает снег, — сказал Ники, смело ступая ногой в чавкающую грязь. — Во всем виноваты коровы, это они превращают землю в трясину. — Он показал пальцем на пристройку поверх сарая: — Там, наверху, комната Хаддла.

— Его жилище выглядит не слишком комфортабельно.

— Раньше он спал в новом крыле, но крыша в его комнате стала протекать. Папа предложил ему перебраться в свою гардеробную, но Хаддл отказался. Он болтал всякий вздор о том, что ему и так известно достаточно гадостей и он не хочет знать больше. Теперь Хаддл счастлив — он любит неудобства и обожает жаловаться на жизнь. — Ники продолжил: — Однажды я застрял здесь в грязи и не мог пошевелиться. Мне пришлось оставить сапоги в трясине, чтобы выбраться. Это болото очень обманчиво.

— Это как раз то, что мне придется сейчас сделать. Знаешь, я не хочу возвращаться в дом босиком! — воскликнула я в сердцах. — Бедняжка Хаддл, ему, должно быть, жутко холодно в морозную погоду… О, взгляни, он, кажется, абсолютно доволен собой, вытянувшись на солнце и облизывая свои славные маленькие лапки.

Я, конечно же, имела в виду кролика, а не Хаддла. Мы подошли к загородке и разбросали остатки сандвичей по полу. Куры окружили нас, истерически кудахтая.