Развод. Не время сдаваться - Оксана Рэй

Спускаюсь через десять минут. Сергей уже стоит у окна в гостиной, прижав телефон к уху. Его спина напряжена, плечи чуть сведены. Поля возится со своими вещами в углу, не обращая на него внимания.

Я замираю на лестнице.

— Алексей, привет, — говорит он, отходя к окну. — Слушаю.

Спускаюсь ниже, пытаясь подслушать их разговор. Голос Сергея такой напряженный, что заставляет меня насторожиться.

— Что значит “хочет больше”? — он говорит тихо, но я слышу каждое слово. — Мы же все оформили. Десять процентов, доступ к информации… Ему этого мало?

Повисает пауза. Алексей что-то говорит, и Сергей тяжело вздыхает.

— Так и думал. Рано или поздно это должно было случиться. Свиридов всегда хотел больше, чем получал. И теперь угрожает?

Еще одна пауза. Сергей сжимает телефон и делает глубокий вдох.

— Не будет больше держать дочь подальше? — переспрашивает он, и в голосе появляется ледяная усмешка. — Думает, это меня как-то напугает?

Я замираю, как только слышу об Ольге. Она все еще в больнице? Или уже вернулась? Сергей ничего не говорил мне о ней последние годы.

— Он хочет конфиденциальные документы, — продолжает Сергей. — Доступ к закрытым отчетам, к клиентской базе, к… Ясно. Значит, ничего не поделаешь.

Он замолкает. Смотрит в окно на заснеженный лес. Потом говорит ровно, без тени сомнения:

— Устрани его.

У меня внутри все обрывается.

— Передай все, что мы собрали за три года, во все инстанции. В прокуратуру, в налоговую, в Следственный комитет. И в прессу тоже, чтобы у Свиридова не осталось ни единого шанса. Ни власти, ни денег, ни связей.

Я стою не дыша.

— Да, я знаю, что за три года власть сделала с ним грязные вещи, — продолжает Сергей. — Все эти подпольные схемы, махинации. Черного накопилось достаточно. Никто с такими уликами за него не заступится. Никто не сможет его прикрыть. Это конец, Алексей. Полный и бесповоротный.

Он слушает ответ, потом кивает.

— Действуй. Без промедления. Если Свиридов почует, что мы готовим удар, он ударит первым. А я не позволю ему снова приблизиться к моей семье.

Он кладет трубку. Поворачивается. И только тогда замечает, что я все слышала.

— Марин… — он делает шаг ко мне.

— Что это было? — мой голос дрожит, хотя я пытаюсь держать себя в руках.

— Свиридов перешел черту. Угрожает своей дочерью. Как нелепо это звучит.

— А ты? — я замолкаю переваривая. — Ты не боишься, если он ударит в ответ? По твоему бизнесу, по тебе…?

Сергей смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом. Потом устало усмехается.

— У меня все чисто, Марин. Я не идиот, я готовился к этому три года. Каждый шаг проверял, каждую сделку. У меня нет черного прошлого, нет подпольных схем. Есть только один грех, и то не перед законом.

Он делает паузу.

— И я переписал практически все активы на тебя. Если что-то случится со мной, почти все достанется тебе и Поле. Бизнес, недвижимость, счета. Все, что я заработал за эти годы.

Я смотрю на него, не веря своим ушам.

— Ты… что? Когда? Почему я ничего не знала?

— А ты бы согласилась взять? — говорит он спокойно. — Но теперь, видимо, придется. Я сделал лишь одну ошибку в жизни, Марина. И если это будет моя расплата, что ж, значит, так тому и быть.

Он подходит ближе и берет меня за руку своей теплой ладонью.

— Но я не позволю ему снова разрушить то, что мы строим. Даже если для этого придется пожертвовать всем. Поняла?

Я молчу. В горле ком. В голове калейдоскоп мыслей. Переписать все активы на меня. Все, что он нажил. На случай если… если его не станет?

— Ты идиот, — шепчу я.

Я смотрю на него. На его серые глаза, на морщинки, на эту его спокойную, пугающую уверенность. И понимаю, что внутри меня что-то меняется. Окончательно. Бесповоротно.

— Знаю, — он улыбается. — Надеюсь, ты от меня никуда не денешься.

Я не выдерживаю и обнимаю его сама впервые за три года. Прижимаюсь к его груди, слушаю, как бьется сердце.

— Мам! Папа! А чай пить будем? — раздается голос Поли из гостиной.

Мы отстраняемся словно школьники, которых поймали родители.

— Идем, — говорю я, неловко поправляя свои волосы. — Пойдем пить чай.

Сергей не отвечает. Только смотрит на меня так, будто видит впервые.

— Что? — спрашиваю тихо.

— Ничего, — он качает головой, но уголки его губ поднимаются в улыбке. — Просто… ты давно меня не обнимала. Я соскучился.

Я не знаю, что ответить. Потому что он прав. Три года я держала дистанцию. Три года училась доверять заново. И только сейчас, в этом доме, под треск поленьев в камине, я чувствую, как последняя стена внутри меня дает трещину.

— Пойдем, — повторяю я и тяну его за руку.

На кухне Поля уже достает чашки. Расставила их на столе. Печенье выложила на тарелку. Взрослая совсем.

— Я чай заварила! — объявляет она гордо. — Правда, не знаю, сколько ложек надо класть, поэтому насыпала… много.

Сергей заглядывает в заварочный чайник и усмехается.

— На всю роту, Поля. Но мы справимся.

Она довольно улыбается, садится на свое место и болтает ногами под столом. Я сажусь напротив. Сергей рядом со мной. Так близко, что я чувствую тепло его плеча.

— Пап, а ты чего так много улыбаешься? — вдруг спрашивает Поля, хитро щурясь.

Я смотрю на Сергея. Он смотрит на меня.

— Наверное, потому, что твоя мама меня сегодня обняла, — отвечает он серьезно.

— Ой, пап, ты как маленький! — она закатывает глаза, отпивает чай и жмурится.

Чай горячий, чуть горьковатый. Поля и правда переборщила с заваркой. Но мне нравится. Главное, что мы здесь и мы вместе.

За окном темнеет. Снег падает большими хлопьями, укутывая сосны, дорогу, старые следы на крыльце. Где-то вдалеке лает собака. И от этого так спокойно на душе. Может быть, завтра я проснусь утром и впервые за долгое время не почувствую этой привычной тяжести в груди.

Эпилог

Марина Полтора года спустя. Конец лета.

Мы сидим на веранде загородного дома. Сейчас здесь тихо, солнечно и пахнет яблоками. Поля с соседским мальчишкой возится в саду, пытаясь построить шалаш из старых веток. Ей уже десять, и она стала такой самостоятельной, что иногда мне становится грустно.

— Мам, а можно, мы костер разведем вечером? — кричит она издалека. — Ну пожалуйста!

— Если папа не против, — отвечаю я, хотя знаю, что Сергей всегда “не против”.

Он