Искры осени - Л. В. Риверс

«Для того, кто никогда меня не оставлял. Я люблю тебя, папа».

Я сжала губы, слова расплылись, глаза защипало. Грудь сжала резкая и тяжелая боль, к которой я не была готова. Эта девочка, покинутая матерью, цепляющаяся за единственного родителя, который остался. Дин, несущий все это на своих плечах, старающийся быть ей всем, когда кто-то другой выбрал уйти.

Это разбило меня.

Потому что при всем моем страхе снова быть раненой — я не была единственной, кто жил со шрамами.

И вдруг, уйти без слова уже не казалось спасением.

«Никогда не оставлял».

Эти слова жгли меня, снова и снова, будто выжженные на внутренней стороне черепа. Пальцы крепче сжали фотографию, детские каракули расплывались сквозь пелену слез.

А был ли Дин тем самым человеком? Тем, кто остается. Тем, кто несет тяжесть, делит боль и не выходит за дверь, даже когда становится невыносимо тяжело.

Сделал бы он это и для меня?

Эта мысль принесла с собой другой страх — холоднее прежнего. Потому что если я уйду сейчас, если уйду, пока он спит в другой комнате, я так и не узнаю ответ. Не узнаю, может ли человек, которого его дочь называет «тем, кто никогда не ушел», стать тем, кто исцелит во мне то, что я считала навсегда сломанным.

Грудь сжалась, в горле встал ком такой плотный, что было больно дышать. Я вернула фотографию на место, пригладила ее под магнитом, будто так могла стереть боль, которую она оставила. Шляпа лежала на столешнице рядом — ждала, но я не протянула к ней руку. Нет.

Вместо этого я открыла холодильник и достала коробку с яйцами. Руки действовали раньше мыслей. Бекон, хлеб для тостов, сковорода уже греется на плите. Простая ритмика разбивания скорлупы, шипение жира в сковороде — это было чем-то, что я могла контролировать, когда мысли плясали без всякого порядка.

Запах бекона наполнил кухню, теплый, насыщенный, обволакивающий, будто приглашение. И тогда я почувствовала чей-то взгляд. Я обернулась, и он стоял там.

Дин прислонился к дверному косяку, обнаженный по пояс, на бедрах темные брюки, спущенные низко. Его волосы взъерошены после сна, руки скрещены на груди, а взгляд прикован ко мне — такой, что у меня перевернулся живот. Сколько времени он стоял там?

Я споткнулась на ровном месте, чуть не выронив лопатку.

— Я… подумала, ты, может, голоден, — выпалила я, голос прозвучал слишком легкомысленно, неловко.

Он не ответил сразу. Только улыбнулся — медленно, понимая. Но его взгляд скользнул в сторону: к моим сапогам у столешницы, к шляпе рядом. Его челюсть едва заметно напряглась. Он знал. Знал, что я собиралась уйти.

И все же не сказал ни слова.

Вместо этого пересек комнату в несколько легких шагов, тепло исходило от него, когда он подошел сзади. Его руки легли на мою талию — крепко, уверенно, притягивая ближе к себе.

Прежде чем я успела что-то сказать, объясниться или начать лепетать оправдания, его губы накрыли мои. Поцелуй не имел ничего общего с вчерашней жадностью. Он был ровным, спокойным, нежным и этим разрушал меня куда сильнее, чем любые грязные слова. Его губы требовали мои с тихой настойчивостью, как обет без звука. Я растаяла в нем, забыв о лопатке, о сковороде, шипящей за спиной, и поцелуй становился только глубже.

И в тот момент я поняла — он не спрашивает, почему я почти ушла. Он не держит это против меня. Он просто говорит — так, как умеет, — что я все еще нужна здесь.

Бекон жарился слишком долго, и я бы совсем о нем забыла, если бы Дин не снял полоски со сковороды на тарелку с удивительной ловкостью для человека, который привык иметь дело с пожарными рукавами, а не с кухонной утварью. Мы сели за его маленький кухонный стол, солнечный свет лился сквозь занавески — теплый, золотой.

На миг мне показалось, будто я оказалась в чужой жизни — той, где просыпаются со спокойным сердцем, а не сжавшимся от страха.

Дин налил мне кофе, прежде чем положить себе еду, поставив кружку передо мной с той своей легкой улыбкой. Такой простой жест, но он ударил сильнее, чем я ожидала. Ни один мужчина раньше так не делал — никто не давал мне почувствовать, что мое место за этим столом — то, к чему стоит подготовиться. Что я принадлежу ему.

Я размешала в кружке немного сахара, сдерживая жгучие слезы. Когда я подняла взгляд, он снова мягко смотрел на меня, словно видел все мои мысли и хотел освободить их от тяжести.

— Знаешь, — сказал он, подцепив тост, — ты немного навязчивая.

Я моргнула.

— Прошу прощения?

Он ухмыльнулся, откинувшись на спинку стула.

— Я звал тебя только на ужин, Эмбер. А не на завтрак.

Я несколько секунд просто смотрела на него, а потом из меня вырвался смех — полный, искренний, заполнивший собой всю комнату. Я прижала ладонь к губам, но не смогла остановиться, качая головой, пока смех не прокатился по каждой клеточке кухни.

Я собиралась улизнуть, как вор, а он стоял здесь, дразнил меня, заставляя смеяться так, что болели ребра. Превращал страх во что-то легкое, доброе.

Когда я наконец перевела дух, снова встретилась с его взглядом. Он больше не ухмылялся, просто улыбался, тепло и спокойно, словно радовался, что я осталась.

— Ты смешной, — сказала я, щеки горели.

— Может быть, — ответил он, протягивая руку и большим пальцем проводя по моим костяшкам. — Но мне нравится видеть, как ты смеешься по утрам.

Я обхватила его пальцы своими и впервые за долгие годы мысль о том, чтобы остаться, больше не пугала меня вовсе.

Глава 18

Эмбер

Колокольчик над дверью звякнул, пока я раскладывала на витрине стопку новинок, но я почти не подняла головы. Все утро мысли не находили покоя, кружили по одному и тому же кругу, в котором я застряла с той ночи у Дина.

И с того утра, когда я чуть не ушла.

Я до сих пор не знала, что меня тогда остановило. Страх? Вина? Или, может, глубоко внутри — крошечная, хрупкая надежда, что в этот раз все будет иначе. Но эта мысль пугала больше всего, потому что что, если я ошибалась?

Дин не был Марком. Он не имел с ним ничего общего. Дин был надежным. Нежным, когда мне это было нужно, и резким, когда я этого жаждала. Тем, кто появляется рядом, даже если его не