Роман на Рождество - Элоиза Джеймс

Слуга проворно поставил для посетительницы стул, и она села, ожидая продолжения разговора.

Но Вильерс молчал и только смотрел на гостью. Под его пристальным взглядом она особенно остро почувствовала, что выглядит далеко не лучшим образом, – с растрепанными волосами, покрасневшими от ветра щеками, в убогом платье со скучной оборкой по подолу. В комнате явственно ощущался запах мяты и лимона.

– Что я могу для вас сделать, ваша светлость? – спросила Шарлотта спокойно и негромко, как и подобает у постели умирающего.

– Боюсь, что ничего, – отозвался герцог.

Удивительно, но он говорил совсем не так, как в представлении Шарлотты должны разговаривать умирающие, – в его голосе ощущались интерес и некоторая усталость. И девушка отважилась еще раз взглянуть на больного.

Он снова закрыл глаза – ей показалось, что болезнь сделала его еще красивее, чем раньше: ресницы по контрасту с очень бледными щеками казались почти черными и изумительно длинными.

– Уверена, что могла бы что-то для вас сделать, раз вы написали мне письмо, – сказала Шарлотта.

– Вот как? Я написал вам?

Неужели он забыл о письме? Уязвленной Шарлотте захотелось сейчас же уйти.

– Прошу меня простить, ваша светлость. Письмо, наверное, попало ко мне по ошибке, – пробормотала она, вставая.

– Пожалуйста, останьтесь, – поспешно сказал герцог. – Извините меня. Я действительно вам написал, теперь припоминаю.

Она подчинилась, размышляя, что еще сказать умирающему.

– О чем вы думаете? – спросил Вильерс.

– Если вы действительно послали это письмо мне, то почему написали, что скучаете по Бенджамину, хотя в действительности имели в виду Барнаби?

– Барнаби? Я не знаю никакого Барнаби. Я имел в виду именно Бенджамина, герцога Берроуза. Признаться, на самом деле я хотел отослать письмо вдове Бенджамина, но каким-то образом адресовал его вам. К вечеру меня начинает лихорадить, рассудок совершенно затуманивается, к тому же тут слишком много «Б» – Барнаби, Бенджамин, Берроуз, не говоря уже о Бомоне. Мы ведь встречались с вами у герцогини Бомон, не правда ли?

– Да, и я с радостью доставлю герцогине вашу записку, если пожелаете. Я постараюсь не утомлять вас и быстро запишу все, что вы сочтете нужным сообщить герцогине. Вы позволите послать слугу за писчей бумагой?

– Вы – та самая молодая особа, за которой приударил Бомон? – неожиданно спросил Вильерс. – Лорд Траш как-то написал, а потом и рассказал, что вы переработали одну из парламентских речей герцога, и, по мнению Траша, от переработки речь только выиграла.

– Это трудно назвать переработкой, – ответила Шарлотта, медленно заливаясь румянцем. – Просто я подала его светлости идею, как лучше построить выступление.

– Оставьте, пожалуйста, все эти «ваши светлости», – недовольно скривился Вильерс. – Мой слуга, конечно, сказал вам, что я умираю?

Шарлотта открыла рот – так удивил ее неожиданный поворот в их беседе.

– Да вы и сами сейчас похожи на рыбу, выброшенную на берег, – съязвил больной. – Знаете, что меня удивляет? Что на пороге смерти я не стал более милосердным и снисходительным к людям, чем раньше. Я не испытываю совершенно никакого желания предаться воле Всевышнего и творить добрые дела. Мои доктора уже многие недели твердят, что я не жилец, но мне до сих пор не довелось услышать никаких ангельских песнопений.

– Мне кажется, вы с большим доверием относитесь к мнению врачей, – заметила Шарлотта.

– Мой доктор будет чрезвычайно сконфужен, если я вдруг задержусь на этом свете, – ответил герцог со слабой улыбкой. – Он убежден – если врач заключил, что больной преодолеет недуг, то больной обязан выжить, в противном же случае он обязан умереть.

– Рискну предположить: вы держитесь только ради того, чтобы посрамить своего врача?

– Блестящая догадка. Я бы принял ее всерьез, если бы не был так утомлен. Увы, я не привык к посетителям – за несколько прошедших месяцев вы первая меня навестили. Я ведь практически никого не видел, кроме своего камердинера.

– А ваша семья? – отважилась спросить Шарлотта.

– У меня никого нет, но это даже к лучшему. Мне кажется, умирать в одиночестве как-то спокойней, чем в окружении плачущей родни. А вы, похоже, не отличаетесь сентиментальностью – это радует.

– Уверяю вас, я бы обязательно заплакала, если бы мы были лучше знакомы, – улыбнулась Шарлотта. Спокойствие, с которым герцог рассуждал о собственной смерти, не могло не вызвать симпатии.

– В таком случае нам лучше отказаться от близкого знакомства. Пожалуйста, расскажите что-нибудь интересное.

– Вы просите меня как незнакомку?

– Вот именно. Нет рассказчиков лучше незнакомцев – они выкладывают вам как на духу самые сокровенные тайны и исчезают из вашей жизни навсегда.

– Мне такие не встречались, – призналась Шарлотта.

– Это потому что вы дама и не бываете на людях одна. Я провел несколько лет на континенте – удивительно, чего только не наговорят друг другу незнакомцы, застигнутые вместе, скажем, песчаной бурей.

– С вами такое случалось?

– Нет, но если бы случилось, я бы выболтал все свои самые важные секреты, будьте уверены.

– А у меня нет никаких секретов, – не без грусти призналась Шарлотта. – Жаль, иначе бы наш разговор стал намного интересней.

– Ну, не скромничайте, у вас же «роман» с Бомоном. Вы его любите?

Шарлотта внимательно посмотрела на своего собеседника – в его глазах не было осуждения, только усталость и любопытство.

– Немного, – сказала она. – Кроме него, любить просто некого. Он единственный, кто ко мне прислушивается.

– Бомон – политик до мозга костей, и если он к вам прислушивается, то только ради собственной выгоды.

– Понимаю. Но я рада хоть кому-нибудь быть полезной.

– А вот мне ваше желание совершенно чуждо. Увы, это ведет к одиночеству в постели. Наверное, если бы мне захотелось быть полезным для общества, я бы женился, и сейчас мой дом кишел бы детишками…

Шарлотта огляделась вокруг – герцогская спальня, поражавшая пышностью и изяществом убранства, хранила следы исключительно мужского присутствия, если не считать щетки для волос с рукояткой того же изысканного серебристо-серого оттенка, что и стены.

– Понимаю ваше тактичное молчание, – снова раздался низкий голос. Шарлотта перевела взгляд на кровать: Вильерс опять закрыл глаза и расслабленно привалился к подушкам. – Трудно представить рядом со мной детей или меня рядом с детьми. А как вы относитесь к детям? Хотите завести семью?

– Разумеется, ведь я живой человек, – не удержалась от восклицания Шарлотта, раздосадованная его бесцеремонностью.