Генеральша капустных полей - Дия Семина

— Полно те! Дуняша, угомонись! Она усердно, с христианским терпением ухаживала за нашим батюшкой, и ничего не требует, позволь Вере собраться и уехать, а сама поди, выпей чаю, — Борис Львович внезапно проявил зачатки благородства, довольно крепко взял под локоть побледневшую мачеху и вывел её из-под «обстрела».

— Но, чтобы через десять минут её здесь не было! — громом прогремел голос генеральской дочери.

— Дом также и мой, сестричка, если не уступишь при разделе, то оставлю Веру себе, раз её вид тебя так бесит! — неожиданно рассмеялся братец.

— И не рассчитывай, ни копейки не уступлю, — теперь уже прорычала вслед Авдотья, ей не до чая, пока глупый брат охмуряет безропотную мачеху, нужно обыскать кабинет и найти все заначки батюшки, он по старой привычке любил рубли припрятать на чёрный день.

Уже на пороге своей комнаты, Верочка, собрав последние крохи мужества и сил, попыталась освободиться из хватки пасынка.

— Пустите, мне всё равно не выжить в вашем обществе, вещи собраны, надеюсь, досмотр устраивать не будете.

— Я бы тебе устроил досмотр, не смотри на дурную бабу мою сестру, она сейчас уедет домой с мужем, а мы останемся вдвоём. Нам с тобой и не венчанными можно жить под одной крышей, был один Меркулов, станет другой. Не ломайся, ну…

Его жадные руки тиснули мягкое тело ошалевшей Верочки в самых потаённых местах, пришлось сопротивляться, чем ещё больше раздразнить ретивое нахала:

— Да как вы смеете?

— А ты подумай. У сестры и так дом есть, я её засужу, она отца уже на приданое обобрала лет шесть назад, пустив его по миру. Так что дом и часть счёта будут мои, наши…

Вера недослушала, вбежала в комнату и захлопнула дверь перед носом настойчивого ухажёра, такого же противного, как и его сестра.

Если бы не юный возраст, когда начальница пансиона чуть не силой выдала её замуж за старика, получив, скорее всего, какую-то корысть, то Верочка и тогда бы сопротивлялась, боролась. Но её с малолетства воспитывали в подчинении, а сейчас совсем другое дело, совершенно другое, вон Авдотья никому не подчиняется, гнёт свою линию, и никто ей не указ, даже её грубости никто слова поперёк не скажет.

Значит, так можно?

Свои же права, не чужие.

Готовая к решительным действиям Верочка закрыла замки на сумках, проверила ящики комода, не оставила ли чего и прошептала своему миловидному отражению в зеркале:

— Документы, вещи, деньжат толика, Боже мой, как жить дальше? Что же делать? В деревню, в матушкино наследство, там крепкое хозяйство, мне и это содержание проклятых Меркуловых не нужно. Я теперь вдова! Вдова и вольная. Никто мне не указ! — внезапно ощутив волю, молодая женщина взяла два своих саквояжа, осмотрела унылую комнатку старого дома, выдохнула и решила прорываться с боем на первый этаж, а там и на улицу. Бежать без оглядки, повторяя только одно, что она теперь генеральша, вдова, и сама себе указ, а это тоже дорогого стоит…

Её никто и не думал останавливать.

В кабинете отца «детки» снова устроили бурную ссору, да такую, что послышался грохот падающих с полок книг. Потом вопли Авдотьи, крики её мужа, и ругань Бориса, о том, что Дунька уже своё получила в качестве приданого и чуть было всю фамилию не пустила по миру…

— Как пауки, ей-богу, — прошептала Верочка и выбежала на улицу, пока на неё никто не обратил внимание.

Остаться в столице не представилось возможным, сейчас искать место долго, искать угол — накладно. Да и какое она место себе найдёт? Экономкой вряд ли — молода. Сиделкой — надоело так, что хоть вой. В модистки не пробиться, таких несчастных белошвеек полным-полно в городе. Она после похорон уж успела навести справки и всё мимо, ни одного сколь-нибудь приличного места не нашлось.

Пронизывающий мартовский ветер с ледяной моросью, рванул подол её траурного платья и чуть было не опрокинул на обледенелую мостовую. Пришлось пешком поспешить до площади, где ямщики собирают попутчиков.

До деревни Кривотолково путь неблизкий, но не такой и далёкий, если бы летом, а не в самую распутицу, сколько лет там не была. Мечтала, а в последние деньки каждую ночь ей снился родной дом среди просторов, река, деревенька за рощицей, и она там так была счастлива до шести лет своей непростой жизни. Так счастлива, что теперь в сознании райский сад рисуется ни иначе, как родина.

Все перипетии, страдания, и тяготы поездки переносились Верой стоически, без упадка духом, даже когда пришлось двое суток ждать попутную почтовую карету в прокуренной черновой избе станционного смотрителя. Нанять вольного ямщика — показалось непозволительной роскошью.

Пять часов в карете в компании угрюмых попутчиков показались последним испытанием, на какое у неё ещё хватило сил, но ровно до того момента, как карета, надрывно скрипнув, остановилась в чистом поле, и кучер объявил:

— Кому там в Кривотолково? Выходите, по праву руку пять вёрст, и будет вам щи да каша, радость наша…

Верочка послушно вышла, огляделась и простонала:

— Помилуйте, как же? Вечереет, вы же обещали довезти, куда же мне одной.

— Ну, матушка, там распутица, у меня карета казённая, лошади измотаны, до полустанка бы доехать затемно на поезд отдать почтовое, не успеваю и не поеду, тут вона дорога есть, до темна добредёте…

И чтобы не выслушивать мольбы, прикрикнул на лошадей, заставляя поспешить по тракту. Несчастная девица, обречённо вздохнув, повернула в ту сторону, куда показал ямщик. Это были самые ужасные часы в её непростой жизни, жестокая раскисшая дорога не поскупилась на испытания. И не единой хоть бы телеги или верхового, чтобы указал путь, ничего спасительного. И в последний момент, когда отчаяние, кажется, уговорило сесть на проталине под дерево, завернуться в шаль и уснуть, впереди вспыхнули огни родного дома…

— Мамочки, дошла, дошла, мамочки. Божечки, спасибо, спасибо…

Проскулила Верочка, шмыгая носом и вытирая закоченевшими пальцами тёплые слёзы на щеках…

Дорогие мои читательницы, поздравляю Вас с международным женским днём 8 МАРТА!

От всей души желаю мира, красоты, любви, здоровья и счастья!

Глава 4

Кот Матроскин и дядя Федор

В этом доме ко всем малочисленным домочадцам существует единственное требование от хозяина — ТИШИНА!

Пока я