Эндорфин - Лана Мейер

Нет.

Только не это.

Только не сейчас.

Стою перед ним, и внутри паника взрывается так сильно, что не могу дышать, потому что я не могу его потерять, не могу позволить ему отправить меня в гостевую комнату, как будто я – гостья, чужая, временная, а не единственная, какой я себя чувствовала рядом с ним на Мальдивах.

После того, как он смотрел на меня на закате.

После того, как держал мою руку по ночам.

После того, как я поняла, что подсела на него – на его тепло, на его присутствие, на ощущение, что рядом с ним я защищена.

Я влюбилась окончательно и бесповоротно, открыла ему свое сердце. Не могу дать нашему медовому месяцу закончиться так: в ярости, в обвинениях, в холоде. Мозг судорожно перебирает варианты: извинения не работают, он не слушает; слёзы не работают, он видел их и остался холоден; слова бесполезны, потому что всё, что я говорю, только разжигает его ярость сильнее.

Но есть ещё одно.

Последнее.

То, что всегда работало между нами…химия чувств.

Страсть, которая стирала границы, превращала злость в желание, заставляла нас забыть обо всём, кроме друг друга.

На Мальдивах, когда мы ссорились из-за его работы, из-за телефона, из-за того, что он не мог отпустить бизнес даже в раю, я просто целовала его, и всё вокруг исчезало. Он прижимал меня к стене, и мир переставал существовать. Руки дрожат, когда я медленно развязываю пояс халата, не отрывая взгляда от него, пытаясь поймать хоть искру того огня, который всегда был между нами, и ткань падает на пол, оставляя меня голой перед ним.

Беззащитной.

Отчаянной.

– Что ты делаешь? – голос Дэймоса остается холодным.

– То, что всегда помогало нам, – шепчу я, делаю шаг ближе, и пытаюсь вложить в движение всё, что у меня есть: соблазн, мольбу, надежду. – Дэймос, пожалуйста… мы можем… ты можешь взять меня. Как хочешь. Как угодно. Как ты хочешь.

Только не отправляй меня в гостевую.

Только не делай меня чужой.

Только не забирай то тепло, к которому я привыкла.

Я знаю, как это звучит – отчаянно, жалко, может быть, даже унизительно, но сейчас мне всё равно, потому что я не могу думать ни о чём, кроме одного: не потерять его.

Дэйм долго смотрит на меня, его взгляд скользит по моему телу: по обнажённым плечам, груди, бёдрам, и я жду, жду, что сейчас он сорвётся, схватит меня, прижмёт к стене, трахнет так, как делал это раньше, когда между нами была ярость и страсть, и всё станет как прежде.

Пожалуйста.

Пожалуйста, сорвись.

Покажи, что ты всё ещё хочешь меня.

Что я ещё важна.

Но он не срывается.

Вместо этого делает шаг вперёд. Медленный, контролируемый, и его рука поднимается, лениво хватает меня за грудь и сжимает – грубо, больно, без намёка на нежность.

Да.

Пусть будет больно.

Пусть будет грубо.

Лишь бы не холодно и равнодушно.

– Это так дешево, детка, – бросает он ледяным тоном, отпуская меня так резко, что я качаюсь на месте. – Очень дёшево, Мия. Ты думаешь, секс исправит это? – продолжает он, и в голосе столько презрения, что хочется исчезнуть. – Думаешь, если хорошо раздвинешь ноги, я забуду, что ты солгала мне?

– Дэймос, я… – голос ломается, и я не знаю, что сказать, потому что он прав, он чёртов прав, я правда думала, что секс исправит это, что моё тело – это валюта, которой можно заплатить за любовь.

Потому что это всё, что у меня есть. Когда я осталась одна, после смерти родителей, у меня практически ничего не осталось, кроме меня самой и кучи проблем.

– Ты реально шлюха, – обрывает он, и слово падает между нами как удар. – Не потому, что была на платформе. А потому, что сейчас готова продать своё тело за прощение. Как будто это валюта, которой можно заплатить за доверие.

Нагибаюсь, поднимаю халат дрожащими руками, закутываюсь в него, как в панцирь, который уже не защищает ни от чего, и чувствую, как слёзы снова текут по щекам, но теперь это не просто боль.

Это унижение.

Чистое, беспощадное, выжигающее всё изнутри.

– Хорошо, – выдавливаю я сквозь слёзы. – Уйду. Соберу вещи. Перееду в гостевую. Но знаешь что, Дэймос?

Он смотрит на меня, а в его глазах отражается абсолютная пустота.

– Ты говоришь, что я солгала тебе, – продолжаю я, и голос становится жёстче, потому что боль превращается в ярость. – Что я не доверилась. Что я подставила тебя. Но ты с первого дня смотрел на меня как на сделку. Как на контракт. Как на способ улучшить свою репутацию. Ты купил меня, Дэймос. Буквально. Заплатил деньги, чтобы я играла роль идеальной жены. И теперь злишься, что я оказалась не такой идеальной, как тебе нужно?

Его челюсть сжимается, и я вижу, как что-то вспыхивает в его глазах. Дэймос стоит, смотрит на меня, и я не могу прочитать его лицо, не могу понять, что он чувствует, но вижу, как его руки дрожат, как напрягаются мышцы на шее, как он сдерживается изо всех сил, чтобы не взорваться.

А потом говорит – тихо, почти шёпотом:

– Убирайся. Сейчас.

И я ухожу.

Хватаю телефон, ключи, выхожу из спальни, закрываю дверь за собой – тихо, осторожно, как будто боюсь разбудить что-то, что лучше оставить спящим.

Иду по коридору, и слёзы текут так сильно, что я не вижу, куда иду, просто двигаюсь вперёд, прочь от него, прочь от этой спальни, прочь от боли, разрывающей меня изнутри.

ГЛАВА 12

Дэймос

Видеозвонок начинается ровно в восемь вечера.

Сижу в кабинете, перед тремя мониторами. На центральном – лица Дункана и Максвелла, разделённые на два квадрата. Дункан в своём офисе в Лондоне, Максвелл – дома в Цюрихе. Оба в костюмах, оба с каменными лицами.

Оба уже приняли решение.

Я вижу это по их глазам.

– Дэймос, – начинает Дункан, и голос звучит формально, дистанцированно, как у адвоката, зачитывающего приговор. – Спасибо, что нашёл время для разговора.

– Давай ближе к делу, Дункан, – говорю я холодно. – Ты выходишь из сделки. Правильно?

Он молчит секунду, потом кивает.

– Да. Мы оба выходим. Швейцарский банк активировал защитную оговорку в контракте час назад. Escrow-счёт заморожен. Акции будут проданы в течение сорока восьми часов для защиты интересов банка.

– Защиты интересов банка, – повторяю я