Счастливчики - Лиз Лоусон

Я годами не видела, чтобы он смеялся.

В девятом классе мы с Джорданом вместе начали играть в джаз-банде, хотя он уже пару лет занимался на гитаре, а я только освоила трубу. Мы любили репетировать по ночам, и брат помогал мне, когда у меня не получалось, разучить новые песни: у него такой проблемы никогда не было.

Он запоминал музыку мгновенно – иногда даже не глядя на ноты.

До сегодняшнего вечера я не помнила некоторые из этих историй, забыла, что когда-то мы веселились вместе, как одна семья. Мы с Джорданом веселились. Еще до стрельбы между нами двумя и между ним и моими родителями все пошло плохо – отец всегда пытался заставить Джордана сделать больше, бежать быстрее.

Сначала мама это поддерживала, но, когда отец заговорил о том, чтобы Джордан досрочно подал заявление в колледж – главным образом, чтобы самому потом похвастаться перед своими друзьями, – она, наконец, возмутилась.

Не знаю, сколько мы так стоим: Зак прислоняется к дверному проему, я рядом с ним, крепко обхватываю себя руками. Только когда мой живот начинает смешно урчать, понимаю, что уже поздно, а я ничего не ела. Спрашиваю Зака, не против ли он перекусить, и мы спускаемся вниз, чтобы приготовить попкорн.

После мы сидим на диване в гостиной и просто разговариваем.

Я рассказываю ему семейные истории, воспоминания, которые боялась затронуть после смерти Джордана. Я не поднимала их вечность – с тех времен, когда слишком много пила и по пьяни болтала с Люси.

Может быть, она права. Может быть, нужно проговаривать какие-то вещи, прежде чем они начнут разъедать тебя изнутри и в конечном итоге высосут душу.

Я не могу поверить, что Зак – сын женщины, которую я ненавижу больше всего на свете. Он точно был дома в те разы, когда я приезжала на велосипеде с баллончиком краски в сумке и писала гадости на дверях их гаража. Когда мы с Люси посыпали солью их газон. Когда мы оставляли мерзкие записки в их почтовом ящике.

Я вдруг сознаю: он никогда ни о чем не узнает. Я перестала ходить к ним после той ночи, когда испугалась кошки. Просто больше не смогла. Зак был в доме. Если он когда-нибудь узнает, то в жизни меня не простит. И будет прав.

Мне нужно навсегда скрыть то, что я сделала с его семьей.

Теперь он здесь, на коричневом замшевом диване, где раньше сидел Джордан, и это так сюрреалистично. В тот день, на театральном, когда я узнала его фамилию, могла ли я представить такой поворот? Представить, что он будет сидеть рядом со мной, слушать, как я говорю вещи, которые уже и не думала произнести вслух?

Каштановые волосы падают ему на лоб, и у меня в груди возникают эти чертовы чувства. Это нехорошо. НЕХОРОШО.

Я так долго была призраком.