Очарованная легендой - Бетти Бити

«Обращение» лучшее слово, чем «использование», подумала я. Но, естественно, я не поправила его.

— Я — очень несовершенный человек. — Он смотрел с искренним и слишком ненужным раскаянием.

— Ничего, — убежденно заверила я его. — Я люблю несовершенных людей.

— А я люблю вас, сеньорита.

Хотя нас окружали группы элегантных людей, звучали громкие разговоры, смех и звон стаканов, казалось, именно в этот момент наступило грозовое затишье. Несколько голов повернулись к нам, затем тактично отвернулись.

— Можно вас прервать, чтобы взять стакан? — вежливо спросил слишком знакомый голос.

Я оглянулась. Мистер Фиццжеральд, одетый так же, как дон Рамон, выглядел не только красивым, но сильным и способным. И я заметила это с ужасной быстротой.

— Что сегодня подают, Мадлен?

— Я не знаю, мистер Фиццжеральд. Какой-то сорт фруктового джулепа.

— Джеймс, — мягко поправил он, — в обществе.

— Простите, сеньорита Мадруга, — вставил дон Рамон, — что я монополизирую ваше внимание и отвлекаю от служебных обязанностей.

Он поклонился мне, щелкнул каблуками Джеймсу и отошел к группе, окружающей его превосходительство.

— Как он вас назвал? — насмешливо спросил мистер Фицджеральд. — Мадруга?

Я кивнула, вспыхивая от смущения, что меня называют, пусть и в Чарагвае, таким очаровательным именем.

Он взглянул на меня над кромкой стакана. Затем холодно сказал, меняя тему:

— Не следует больше помогать Чико с напитками. Миссис Малленпорт не хотела бы этого. — Он посмотрел на часы. — Еще пятнадцать минут, затем переходите от группы к группе. Так всегда поступала Ева.

Я ничего не сказала. Я видела его голову и плечи, когда он пробирался через толпу. Один или два раза я слышала его голос и странно заразительный, смех. В конце этих пятнадцати минут я покинула Чико и приступила к довольно пугающей задаче циркулировать.

Меня подозвала мягкосердечная, как всегда, Мораг. На ней была недавно выстиранная белая блузка и чистая гобеленовая юбка. За все время пребывания в Чарагвае я не видела ее в другой одежде. И я редко видела ее во внеслужебное время без преданного Алекса Эщфорда на буксире.

— Мы проверяем транспорт и сопровождающих лиц в День Ананда.

Я уже почти все знала от Хестер. В этот большой для мальчиков-чистильщиков день — почти как наше Материнское воскресенье девятнадцатого века — они возвращаются в родные селения. Я также знала, что Петизо пришел из самой недоступной и запустевшей деревни и что мальчик особо просил в сопровождающие меня. Но Мораг снова все повторила.

— Ужасно отвратная поездка, но Петизо отдал вам свое черное сердечко, Мадлен.

— Приятно, что хоть кто-то, — улыбнулась я, как бы в шутку. Но получилось серьезно.

— По большому счету не сказал бы, что он единственный, — дымя трубкой, дипломатично уверил меня Эшфорд.

— Согласна, — лояльно поддакнула Мораг, сжимая его большую веснушчатую руку.

Но я знала, что это неправда. Никто не отдал мне сердце. У меня нет ни драматической внешности Хестер Малленпорт, ни красоты и совершенства Евы Трент. Ни изумительных качеств самой Мораг.

Все меня любили, за исключением мистера Фицджеральда и, возможно, Евы. Но мой отъезд никому не разобьет сердца. Разве что Петизо, если я не поеду с ним в воскресенье, а когда наконец я вернусь в Лондон, он, вероятно, будет помнить меня день или два.

Я оставила Мораг и Алекса Эшфорда и стала бродить по залу, покорно заводя вежливый разговор. В толпе блеснули темно-красные волосы Хестер, мерцающие под светом хрустальной люстры, миссис Малленпорт серьезно беседовала с женой президента. Казалось, все весело болтали в своих небольших группах. Я оказалась одна перед стеклянными дверями. Они были открыты.

Я вышла на террасу. Высоко над верхушками деревьев в пустом небе светила огромная полная луна. Ни облака, ни дуновения ветра. Ни звезд, достаточно ярких, чтобы противостоять ее ослепительно белому свету.

Сад был пуст, но полон тихими звуками и суетой. Луна отбрасывала на лужайку тени деревьев и кустов. Я оперлась на прохладный каменный парапет, как на поручни корабельной палубы, и наклонилась, вдыхая нежные запахи. Теперь я различала многие цветы и кустарники — terciopelo и соро oto, ara-ftianey и bucade, так же, как трели чинголо, такие приятные на рассвете.

Не знаю, сколько я там простояла. Я слышала, как его превосходительство в своей мягкой непринужденной манере объявил в комнате за моей спиной, что в гостиной начинаются танцы — и ах да, чуть не забыл, Куича только что объявила красную тревогу, ожидается землетрясение.

После этого голоса в комнате за мной стихли. Из окна гостиной слышалась музыка и шум танцующих ног вперемешку с кваканьем невозмутимых лягушек. Я слышала двигатели автомобилей, на которых уезжали гости, обязанные в случае тревоги покинуть вечер.

Это как ночь Ватерлоо, думала я, слушая музыку. Я взглянула на романтическую экваториальную луну, этот таинственный магнит непостоянной земной коры и более непостоянных сердец простых смертных. Землетрясения, как любовь, почти всегда случаются при полной луне. Я вздрогнула — и вдруг замерла.

Я не знала, давно ли он стоит рядом, опустив руки на каменную балюстраду. Мои глаза, словно глаза Джульетты, смотрели на насмешливую, непостоянную луну. Потом я осторожно перевела взгляд на лицо Джеймса Фицджеральда. Наполовину освещенное лунным светом, наполовину в тени. Но постоянное. И я не должна, как советовала Ева, смешивать доброту с другими чувствами. Наверно, я все же не сдержалась и ахнула, потому что он тихо спросил:

— Не боитесь, нет?

Я очень боялась — боялась себя, боялась его. Но отрицательно покачала головой.

— Сами знаете, что в девяноста девяти случаях из ста эти предупреждения кончаются ничем.

Я скрестила пальцы и кивнула. Когда окружающий мир может развалиться, как карточный домик, неправильно думать о собственных делах. Но полагаю, именно в это время каждый и думает о них.

— Может быть, вас что-то еще тревожит?

Он взял меня за плечи и повернул к себе. Сквозь тонкий шелк платья я чувствовала его пальцы, теплые и твердые. Перед землетрясением, как я узнала, все замирает. Птицы не поют, насекомые прячутся. Мир сдерживает дыхание.

Я затаила свое. Я не слышала шелеста в подлеске. Я больше не слышала лягушек. Уличное движение замерло. Не остановилось только мое сердце.

Я медленно и несчастно подняла глаза на его лицо. Оно теперь полностью ушло в тень, но я чувствовала, что на нем печаль и сочувствие. Я ощутила, что мои глаза наполнились слезами, и затем начались самые плохие десять минут моей взрослой жизни.

Нет, земля не разверзлась — во всяком случае, только метафорически. Тихим размеренным голосом мистер Фицджеральд начал говорить, стараясь выражаться как можно мягче и деликатнее.