Венгрия для двоих - Барбара Картленд

Однако рассудок говорил князю, что женить­ба на женщине, дед которой за деньги работает на герцога Буклингтонского, невозможна.

Миклош был назван в честь того самого пред­ка, который построил дворец.

С тех самых пор Эстергази приглашали к себе в Фертод лучших музыкантов и художников и величайшие умы страны.

Все эти люди, так или иначе, служили семье – да, именно служили.

Франц-Иосиф Гайдн мог быть величайшим музыкантом своего века, но никто даже и помыс­лить не мог о том, чтобы он женился на девушке из Эстергази.

То же самое относилось к художникам, архи­текторам, поэтам и писателям.

Всех их радушно встречали в Фертоде, но толь­ко ради того, чтобы они служили семье Эстерга­зи, каждый по-своему, но при этом не помышляли о том, чтобы войти в семью.

Должно быть, женщины Эстергази были еще более горды и неприступны, чем мужчины.

Князь Миклош прекрасно понимал, что ни одна из них, даже его сестра Мизина, не примет Алету, как равную.

Разве можно рассчитывать на покой и счастье во дворце при подобных обстоятельствах.

Он не мог покинуть дворец: то было его коро­левство.

Князь должен был возглавлять всех, кто но­сил его имя, так же, как это делали его предки.

Они построили королевство в королевстве.

Все они, подумал Миклош, кланялись импера­тору, но втайне считали себя гораздо выше авст­рийца.

Когда, наконец князь Миклош вернулся во дво­рец, музыка уже закончилась, а гости разъехались.

В большинстве окон свет уже погас.

Князь отправился в свою спальню и раздви­нул занавески на окне.

Он чувствовал, что с трудом может дышать, и мечтал о свежем воздухе.

Князь не стал раздеваться, а всего лишь снял фрак.

Он сел, положив голову на руки и страдая так, как никогда еще не страдал.

Когда пришла заря, он понял, что должен уехать, чтобы никогда больше не видеть Алету.

Один вид ее заставлял его кровь быстрее бе­жать по жилам.

Каждой клеточкой своего тела он желал унес­ти ее в домик в горах и сделать своей.

Там они были бы счастливы – счастливы невероятно, страстно, необыкновенно.

Но нельзя задержать завтрашний день и все годы, которые придут за ним.

Годы, когда ему придется покинуть ее, и она уже никогда не простит его.

Князь позвонил камердинеру и, когда тот при­шел, приказал ему собрать вещи.

Не желая никого видеть и ничего объяснять, он приказал принести завтрак в комнату.

Приняв ванну и переодевшись, князь встал у окна и невидящими глазами стал смотреть в сад, полный цветов.

Там, за садом, были луга, где они скакали вместе с Алетой.

Они были отделены от сада кирпичной сте­ной, которая шла вокруг всего дворца.

Вдруг далеко за стеной князь увидел троих всадников.

Они явно скакали к дворцу.

Погруженный в собственные невеселые мыс­ли, князь бросил на них мимолетный взгляд.

И не поверил своим глазам – первой из тро­их скакала Алета на Ньиле.

Он видел, как девушка, каждым нервом свое­го тела заставляет серого жеребца скакать быст­рее.

Это удивило князя, и он повнимательнее по­смотрел на других всадников.

Он испытал настоящее потрясение, увидев, что один из них – барон Отто фон Сикардсбург.

Князь ясно видел его и, кроме того, узнал огромного вороного жеребца, которым барон веч­но хвастался.

Словно услышав подсказку, князь вдруг по­нял, что Алета напугана, и догадался, что в этом виноват барон.

Князь едва удержался от проклятия.

В то же время он хотел дать Алете понять, что, как бы ни сложились обстоятельства, он бу­дет защищать и оберегать ее.

Барон, несомненно, настигал девушку, кото­рая была впереди всего на несколько корпусов.

Перед ними не было ворот в сад – только кирпичная стена.

Поняв, что задумала Алета, Миклош похоло­дел.

Алета знала, что барон настигает ее.

Она доскакала до дворца, но не стала повора­чивать к стойлам. Там ей пришлось бы придер­жать Ньила, и барон перехватил бы ее.

Девушка понимала, что барон пытается пере­хватить поводья ее скакуна. После этого у нее не хватит сил сопротивляться и Ньил поскачет вслед за жеребцом в замок барона.

«Спасите! Спасите!» – кричало ее сердце.

И когда впереди замаячила кирпичная стена, Алета поняла, что ей делать.

Ей еще не приходилось брать препятствия вер­хом на Ньиле, да и стена была слишком высока и основательна для такого предприятия.

Но ничего иного Алете не оставалось.

Она заговорила с Ньилом, чувствуя, что он понимает ее.

Когда она заставила его прыгнуть, конь взле­тел в воздух так, словно у него выросли крылья.

Ни одна обычная лошадь не могла бы совер­шить такой прыжок.

Много позже Алета поняла, что не иначе ей помогал Господь и все Его ангелы, потому, что Ньил взял препятствие с запасом в какой-то дюйм.

Жеребец приземлился, и ей снова повезло – под его копытами оказалась цветочная клумба.

Ньил споткнулся и чуть не упал, но все, же удержался на ногах.

С него лил пот, и девушка поняла, что он отдал все свои силы скачке.

Алета удержалась в седле, но едва не потеря­ла сознание.

Она закрыла глаза и уронила голову на грудь.

Волосы девушки растрепались от быстрой езды и спадали ей на плечи золотым облаком.

Она отпустила поводья и держалась за седло, чувствуя, как кружится весь мир.

Затем чьи-то сильные руки сняли ее с седла, и откуда-то издалека донесся голос:

– Дорогая! Милая моя! Зачем ты так риско­вала? Я думал, что ты решила убить себя!

Алета не смогла ответить и поникла в силь­ных руках князя Миклоша, уронив голову ему на плечо.

Князь встал на колено и прижал девушку к себе.

Его сильные руки заставили ее поверить в то, что все кончилось.

Князь посмотрел на бледное лицо девушки, на закрытые глаза и спутанные волосы, и что-то над­ломилось в его душе.

Он стал яростно и чувственно целовать ее лоб, глаза, щеки и губы.

Он возвращал ее к жизни и единственным возможным способом выражал свою радость от того, что она жива.