Развод. Приручить Бандита. - Айрин Лакс

Вот так на одном дыхании выпалил все.

Самое главное. Каждое слово взвесил.

Почему мне врать ей было гораздо легче, чем говорить правду?

Я обманывался, что эта девчонка для меня ничего не значит, и врать было как дышать.

Правда потяжелее будет… Ее еще надо уметь преподнести так, чтобы тебя поняли и не истолковали иначе.

Поверит ли она мне сейчас? Сам бы я себе поверил?

Глава 50

Мирон

Варя замерла и нерешительно перебирает пальцами складки на платье. Нравится мне в ней эта черта — она часто носит платья, юбочки…

Девочка-девочка… И у нее тоже будет девочка. Платьица, заколочки, бантики… Няшность в квадрате. Как я это вынесу? Как не тронуться умом от осознания всего дерьма, в котором ей, им, вынужденно полоскаться приходится?

Думает, не понимаю. Понимаю.

Как объяснить? Надо будто целое здание из бетона и стекло нависло, покосившись. Раздавит так, что останется только одно мокрое место!

Я все понимаю, осознаю, просто язык как деревянный, передать ей.

Если бы она могла читать мои мысли… Или лучше не стоит? Там же рядом с тревожным и глубоким полно поверхностного дерьма, мужицкого. Трусики Вари до сих пор при мне, а это означает, что она там… голенькая совсем. Узкие бедра, аккуратная попка, ласковая киска..

Будоражит ли это? Еще как…

Хочу ли я? Так что яйца бренчат!

Но полезть к ней с сексом сейчас, значит, опять все насмарку пустить.

В прошлый раз я так ошибся, решил, что трахнуть будет достаточно, и она захочет быть со мной, и больше дурных вопросов не возникнет. Вообще никаких вопросов не возникнет.

Все на доверии. Ведь как я трахался… С душой, бля… Всего себя вкладывая.

Всего..

И эти обещания..

Я ведь королевой своей ее назвал. Для меня это что-то значит, а для нее — просто звук.

Мы на разных уровнях общаемся.

— Гарипов опаснее тебя? — наконец, тихо выдыхает Варя.

Я в ее глазах, наверное, пострашнее черта.

— Я не садист. Он — да. С девушками, — уточняю. — Есть доказательства, но тебе их лучше не видеть. Там трешь и кровь.

Она вздрогнула, впилась ногтями в ладонь. И меня колбасит от мысли, что Варя виделась с Гариповым, с этой мразью! Может быть, вот так, как мы с ней сейчас? Или даже ближе..

Я его убить готов только за то, что он дышал одним воздухом с ней и разговоры вел, пачкал ее.

— Когда мы были с тобой вдвоем, мне позвонили. Эстер.

Глаза Вари вспыхивают недовольством.

Я только сегодня понял, что пошло не так в прошлый раз.

Понял, пока сидел возле спящей Варьки, и разбирал нашу ситуацию по кирпичику, потом снова собирал и так по кругу, пока не озарило.

Варя меня приревновала, а я и не заметил, не обратил внимания. Зато наговорил кучу всего. Варя решила, что я по блядям скакать буду.

В этом все дело.

Мы не разговаривали толком. Я не объяснялся, даже не старался. Вел себя так, будто с подчиненными разговариваю. Сказал, а ты — делай.

Я не привык с женщинами считаться. В моем мире они лишь подстилки, средство… для удовлетворения или достижения иных целей, не более того. Не было ни одной, которую я бы ценил.

До нее… До Вари.

И потому мне так неудобно в собственной шкуре.

Нужно жить по-новому, что-то менять, а я хотел в новую жизнь войти со старыми правилами. Да так, чтобы было удобно самому, чтобы не меняться вообще.

Идиот…

— Мы говорили. Но не о девочках для меня, а по делу. Одна из девушек Эстер дала на него компромат.

— Компромат дали тебе, но прессовать начали в итоге меня. Снова, — горько произносит Варя.

Обнимает себя, смотрит с болью.

Меня в очередной раз бьет, словно током.

Сколько раз уже покушались, да?

Те двое, люди Призрака. Потом Тема… Лапал мою девочку, изнасиловать угрожал. Теперь Гарипов грозит тюрьмой, а она же… Она же совсем к такому давлению не приучена. И беременна. В ней новая жизнь, мир, космос…

Всем наплевать.

— Тебе не кажется это несправедливым?! Когда это закончится? Закончится ли вообще?

— Это пиздец как плохо. Может быть, поэтому… Я не стремился настоящие отношения заводить. Но теперь уже поздно. Я по уши, Варь… В тебе, — выдыхаю. — Пусть ты и слышать меня не хочешь. Но я люблю тебя.

Она смотрит на меня с удивлением. Моргает.

Смотрит с недоверием и делает шаг назад.

— Нет.

— Варенька..

— Нет! Не говори! Не говори! — даже ножкой топает. — Ты уже признавался мне в любви. Ты каждый день говорил мне «люблю!» — плачем. — И врал. Я больше в это слово не верю.

Ааааа… Как справедливо уколола. Как прицельно… Как, сука, больно…

Когда весь нервами вывернут и брынчишь на каждой из своих душевных струн, а тебе не верят.

Потому что уже звенел о том же самом раньше.

Звенел брехливо и звонко, а теперь… Теперь даже самая искренняя мелодия Варю не тронет. Теперь она во всем слышит только фальшь.

И всего на миг во мне протест встает: не хочешь, тогда нахер это все! И тебя тоже, милая…

Это малодушно и трусливо. И больно… Быть отвергнутым, больно.

Маленький мальчишка с помойки поклялся ненавидеть всех, кто отворачивается. И делать больно всем-всем-всем…

Лучше бить самому. И бить первым, чтобы не собирать пинки и тычки.

Лучше убивать, чем быть убитым.

Таков мой внутренний закон.

Приходится стать клятвопреступником для самого себя, признаваясь на изломе:

— Люблю, — повторяю. — Не так, как надо, наверное. Как умею, бля. Самоучка. Я хотел тебя с дочерью оградить. Не мог допустить, чтобы вас втянули. И в то же время хотел, чтобы ты была рядом. Это несовместимо. Я сам не знаю, как лучше. Отпустить и не вмешиваться не выходит, видишь, какая хрень творится? Не могу дать тебе возможность уехать далеко-далеко, так я вообще потеряю способность видеть и слышать, что творится за моей спиной.

Роняю лицо в ладони.

Решение сложное, тяжелое. Решения, вообще, нах, нет! Никакого…

Самое паршивое, что даже моя смерть ничего не решит.

Вот так я загнался, ага.

Рассмотрел и такой вариант: от тюрьмы и сумы не зарекайся.

Рассмотрел и срок, и кончину