Созвездие верности - Луанн Райс

– Хорошая была свадьба, – сказал Сикстус в понедельник утром, прислонившись к своей красавице лодке и беря кружку горячего кофе из рук Румер. После разговора с Зебом на свадьбе и того, что чуть не произошло между нею и Эдвардом, она пребывала в таком замешательстве, что провела все воскресенье в одиночестве, скитаясь по мокрым пляжам.

Теперь же, перед отъездом в лечебницу – наутро у нее были запланированы две стерилизации, – она могла посвятить несколько минут кофе и болтовне с отцом. Позже Румер собиралась наведаться на ферму и искупить свою вину: она набрала побегов лилий, чтобы высадить их у стены дома Эдварда.

– Быстро же ты сбежала, – разминая скрюченные пальцы, сказал ее отец. – Я тебя почти и не видел после…

– Хм. Как ты с утра, пап? Ничего не болит?

– Болит – не болит, какая разница, – проворчал он. – Вы с Эдвардом удрали со свадьбы прямо как всамделишные любовники. Ну, по крайней мере, мне так показалось…

– Ты ошибся, – ответила Румер. – Вчера я была совершенно одна.

– Хорошо, – одобрил отец, – потому что…

Румер посмотрела на него взглядом, в котором читалось «ни слова больше», и Сикстус умолк.

– Эх, – сказал он, – почему бы нам не поговорить на более нейтральные темы, нежели счастье моей дочери? Например, о замужестве Даны…

Хотя день только начинался, воздух уже успел как следует прогреться. После грозы дышалось легко, ароматы цветов дурманили голову. В ветвях деревьев стрекотали цикады, а розовые кусты окутывала легкая дымка, Румер вызвала трубочиста – для своего коттеджа и дома Эдварда, – и сейчас тот выгребал золу и сажу из закопченного за зимние месяцы дымохода. Они с отцом слышали, как тот посвистывает на крыше. Его веселая мелодия предвещала чудесное лето, а измученная нравственно Румер сейчас, как никогда, нуждалась в душевной поддержке.

– Это была чудесная свадьба, – тихо сказала она.

– Такая чудесная, что ты решила поиграть в отшельницу, – буркнул отец, но, увидев насупленное выражение ее лица, поспешил перевести беседу в другое русло. – Винни была в своем репертуаре. Ей восемьдесят два, а она до сих пор поет, как Мария Каллас. И всякий раз, как она набирает воздуху в легкие и открывает рот, я думаю, что всем окнам на Мысе скоро настанет капут.

– Тут с нею могут соперничать только порывы ветра.

– Ты что, куда им до Винни!

– Дети были потрясены, – Румер обрадовалась их дружескому общению. – Знаешь, я смотрела на Майкла, так у него просто отвисла челюсть от удивления.

Сикстус усмехнулся.

– Парня трудно удивить.

– Ну, разумеется. Особенно после звездных ролей его матери и звонков отца с космической станции. – Упомянув Зеба, она вспомнила, как на церемонии он смахнул локон с ее лба. Она тут же решила выбросить его из головы. – У Майкла, конечно, весьма насыщенная жизнь.

– А у тебя, значит, нет? – осторожно спросил ее отец.

– Ну, почему же. Колледж, ветеринарная школа, работа интерном в Аппалачах и Скалистых горах, потом собственная практика, и теперь я занимаюсь любимым делом в самом лучшем месте на Земле…

– Не всем так везет, Румер. В смысле – заниматься любимым делом. Знаешь, насколько редки подобные случаи? У человека должна быть честность и сила воли, чтобы он сумел найти свой истинный путь, а затем не сходить с него. И не успокаиваться, если даже достигнет поставленной цели.

– Думаешь, мне это удалось?

– Еще как. Во всем, кроме одного.

Румер вздрогнула. Отец открыл рот, чтобы продолжить свою мысль, но потом заметил ее молящий взгляд и осекся.

– Возможно, Майкл станет настоящим парнем с Мыса, – Румер потягивала кофе и наблюдала за движением паромов через пролив.

– Вот пройдет лето, тогда и поглядим. Ты знаешь, что они пробудут здесь до осени?

Румер обожглась глотком кофе. Из-за кофеина у нее снова участилось сердцебиение. Стало быть, ей предстоит целое лето играть с Зебом в кошки-мышки. Румер подумала об Эдварде, но вместо прежнего умиротворения, которое нисходило на нее при мысли о том, что он где-то там в затянутых туманом холмах Блэк-Холла, ее грудь сдавило от стыда за свое вчерашнее поведение.

– Я лишь думаю о том, какое все-таки лето короткое – сто дней и ни часом больше, – а сколько еще надо сделать, – сказал отец.

– Это же лето, пап, – рассмеялась Румер. – Разве, наоборот, летом не нужно, отдыхать от забот?

– Увидим, доченька…

С востока появилось солнце, раскидывая свои горячие лучи среди белых сосен и дубов. Сикстус поставил свою кофейную кружку и взялся за кисть. Щурясь от яркого света, Румер глянула на часы, а затем посмотрела на дом. Трубочист разложил на крыше свои щетки, отсюда, с земли, они были похожи на стайку взлохмаченных ворон.

– Тебе, наверное, осталось совсем немного уроков по твоей дисциплине – на финишной прямой, так сказать, – вздохнул ее отец. – Мне всегда нравились последние деньки учебного сезона. Выпускники покидают школу… Скажи, а Эдвард уже выбрал того, кто получит стипендию?

– Да, Дороти Джексон, – ответила Румер.

– Держу пари, она без ума от коров, – хмыкнул он.

– На что ты намекаешь? – спросила она.

– Не кипятись, дорогая. Коровы – чудесные животные, а куры – превосходные птицы. Но за все эти годы Эдвард показал себя довольно узколобым джентльменом, не так ли? Он выбирает лишь тех, кто не равнодушен к буренкам: детство, проведенное на ферме, желание вести хозяйство или отправиться в далекий путь… А кто, например, ловит лобстеров, обожает море и остался без родителей?.. И вынужден оставить школу, чтоб зарабатывать на жизнь?.. Вот кому пригодилась бы стипендия для… – задумчиво проговорил Сикстус.

– Его мать хотела сберечь природное наследие Блэк-Холла, – сказала Румер. – Все эти прекрасные фермы исчезают буквально на глазах… их делят на мелкие участки и распродают. Мы же принимаем их существование как нечто само собой разумеющееся – даже импрессионисты Блэк-Холла находили в них вдохновение для своих картин. Они часть всех нас…