Старший брат моего жениха - Лина Манило

Руслан

Сто?ит мне подойти совсем близко, как Кира выставляет вперед ладони, защищаясь, и упирается ими в мою грудь. Слабо толкает, на меня не смотрит, только сопит напряженно.

— Не подходи ко мне, — заявляет твердо и обжигает малахитовой зеленью. Ее глаза больные, потерянные, а краснота и припухлость, как следы недавней истерики.

Господи, Егор, ну почему ты таким ебанутым оказался? Учил тебя, учил, человеком хотел сделать, но… наверное, старшие братья все-таки не годятся в качестве единоличных воспитателей. Никто не заменит родителей. И если я сам был уже взрослым человеком, Егора слишком искорежила наша общая потеря.

— Кира, я…

— Отойди от меня. Просто отойди, — зло выплевывает и отшатывается назад. — Я не хочу никого из вашей семейки видеть, понял?

Она держится из последних сил, но губы дрожат, а лицо стремительно бледнеет. Даже ладони начинают дрожать мелко-мелко. Я вижу, что она пытается быть сильной, старается не показать всего, что творится на душе, но невербалка выдает ее с головой.

Кира сжимает ладони в кулаки и медленно опускает руки. Смотрит на них какое-то время, молчит, а я разрываюсь между желанием прижать ее к груди или послушаться просьбы. Ей, наверное, сейчас хочется побыть одной. Возможно ей это даже необходимо, как воздух, но ноги не несут меня в обратную сторону.

Не могу уйти. Так и стою, как окаменевший, жду чего-то.

— Кира, послушай.

— Нет, это ты послушай! — тычет в мою сторону указательным пальцем и впивается в меня взглядом потемневших глаз. — Меня больше ничего с твоим братом не связывает. Соответственно с тобой тоже. Уйди, меня ждут.

Вот прям взял и послушал, держи карман шире.

— Кто тебя ждет? — не сдерживаюсь, а Кира фыркает.

— Тебе какое до этого дела? Кто ты, чтобы спрашивать? Старший брат чужого мне человека? Друг мой? Кто?

Пожимаю плечами, потому что действительно никто.

— Все вы мужики одинаковые! Ненавижу! Только одно на уме, у-у-у!

Она подается вперед и бьет меня кулаками в грудь. Еще раз и еще, и я позволяю ей вымещать злость на мне — в чем-то я ведь тоже это заслужил. И до сих пор мучает чувство вины, и хочется исправить о себе мнение. Но пока что она меня лупит почем зря, и я все-таки делаю то, чего мне хочется больше всего.

— Пусти! — вопит, когда я, обхватив одной рукой ее запястья, второй обнимаю за плечи и прижимаю к себе. — Ненавижу! Пусти!

Она кричит, и если бы сквер был хоть немного обитаем, меня точно загребли в полицию. За домогательства, как минимум.

— Отец, Егор — все предатели. Одинаковые все, подлые, трусы, — кричит, пытаясь вырваться, толкается. Она борется со мной, как тигрица — не на жизнь, а на смерть, но я все равно не отпускаю. — Только и думаете, куда бы свой агрегат пристроить! ни о чем больше думать неспособны. Ненавижу всех, лесбиянкой стану!

Пока у нее истерика, никуда не отпущу.

— А я предатель? — спрашиваю, когда она, устав бороться, обмякает в моих руках.

— Отстань, — снова брыкается все еще зло, но уже не так яростно. — Не хочу никого видеть, уйди!

— Черт, заладила.

Но все-таки делаю, как она просит, хотя и не хочется выпускать свою добычу. Кира теплая и живая, пахнет дикими цветами, и я готов наркоманить, вдыхая ее аромат, хоть до ишачьей Пасхи. Хотя и понимаю, что напирать сейчас, когда у нее глаза, как у побитой собаки, — полная дичь. Я же не настолько пропащее дерьмо, верно?