Нежеланная императрица, или Постоялый двор попаданки - Ксения Мэо

— Вы, вероятно, заблудились?

— Да нет, — задумчиво тянет нахал и продолжает рассматривать мое белье, — кажется, я попал куда надо! Это ваше? Вывесили в качестве рекламы? Тут еще и ТАКИЕ, — он выделяет это слово голосом, — услуги оказывают?

Кажется, я понимаю, что он имеет в виду. И от этих слов щеки горят, словно от пощечины. Сначала муж обвиняет в измене и не очень тяжелом поведении. Теперь этот отпускает грязные намеки.

Есть огромное желание надеть молодому человеку на голову поднос с картошкой. Она — просто огонь. В смысле не блюдо высокой кухни, а просто горячая. Может, ожог третьей степени остудит его?

Но я неимоверными усилиями заставляю себя успокоиться и не наделать глупостей. Поэтому ледяным тоном сообщаю:

— Здесь кухня, а не доска объявлений. И уж точно тут не место посторонним. А что касается этого, — киваю на инсталляцию с моим бельем, — так я попала под дождь, промокла под ним и замерзла. Но мои злоключения вряд ли будут вам интересны.

Он еще раз окидывает взглядом мою одежду, затем молча разворачивается и возвращается в зал. Идет спокойно, как ни в чем не бывало. Я следую за ним и ставлю поднос на стол. Гость набрасывается на еду, словно и не демонстрировал до этого какие-никакие манеры.

Бетти спускается и сообщает, что комната готова для заселения. Она бледновата, видимо, намаялась. Благодарю и веду ее на кухню, где отпаиваю теплыми травяным настоем.

Вскоре возвращается Джейкоб с зерном и отчетом, который он озвучивает мне тут же с порога. Винсент действительно снизил цены до нормальных. Так что сегодня у него весь вечер в суете: жители деревни оккупировали его участок.

Новость заставляет меня улыбаться. Это маленькая, но победа. Я провожаю Джейкоба на кухню, возвращаюсь в зал и чувствую на себе взгляд. Поднимаю глаза и вижу, что новый постоялец стоит наверху лестницы и внимательно рассматривает меня.

Становится неуютно. Дурацкая улыбка тут же слетает с моего лица. Выпрямляю спину, отворачиваюсь и принимаюсь убирать со стола.

Вскоре приходит староста, и я переключаюсь на него. Периодически поднимаю голову, но больше не нахожу глазами вежливого, однако таящего в себе опасность постояльца.

— Ваше Величество, — начинает, усевшись за стол, Вильям, — какие-то вопросы?

— Скажите, пожалуйста, как местные воспримут, если я попрошу разобрать несколько заброшенных домов, а полученные доски пущу на ремонт таверны?

Староста молча почесывает макушку. Затем отвечает:

— Хм… Ежели разобрать дома, на которые точно никто не заявит прав, то нормально. Ну то есть, померли хозяевы, а детей и других нас… нас… наседников нетуть.

— Тогда составьте список таких домов.

Вильям кивает. Я задаю следующий вопрос:

— А если я попрошу мужчин помочь, они согласятся?

Староста лукаво улыбается:

— Приказать бы сподручней было. Вы ж инператрица! Потому как, ежели попросите, то могут и оплату попросить.

Задумываюсь. Не о том, чтобы приказать. Нет. Я такой вариант даже не рассматриваю. Я пытаюсь придумать, где взять деньги на оплату труда.

Ведь местные влачат полунищенское существование. Их и так все бросили в беде.

— А что, — спрашиваю, нащупав спасительную идею, — если оплатить труд разрешением взять из разобранных домов мебель или какие-нибудь вещи?

— Хм… — староста на этот раз поглаживает подбородок. — Могут не согласиться… Ежели хозяева домов померли, вещи-то наверняка прокляты. Есть, конечно, те, кто плевать хотел на устои. Но таких мало.

— А если я эти вещи продам, вырученными деньгами оплачу труд, а остаток отдам в общинную казну?

Вильям даже не задумывается и сразу выдает:

— Вот это дело! Только где вы, Ваше Величество, вещички-то продадите? И жителям Зеленой деревни, и товарам нашим путь на ближайшие ярмарки заказан. Не пустют нас. И вас. То есть вас пустют, а покупать ничего у вас не станут. Тот стеклодур уже, поди, растрезвонил о вас на всю округу.

— А если не на ближайших ярмарках, то где я смогу продать товары из Зеленой деревни?

— А тут только один вариант, Ваше Величество. Инкервиль, что в соседней стране. Только ж дорогу размыло. Чтобы ее осушить, надо бурелом разобрать для начала, который родник перекрыл. Тут люди надобны.

Я уже сыта этими танцами с трудностями по горло. Поэтому просто бросаю:

— А мы им прикажем. Это уже не для меня или таверны, а для всех жителей. В интересах всей деревни. Так что завтра собирай мужиков на работу. Займемся и домами, и расчисткой дороги. Сейчас все равно ни в поле, ни в огороде делать нечего, так что пусть не отговариваются.

Вильям хмурится. Кажется, сомневается. Но всё же обещает организовать на следующий день работников. Мы еще какое-то время обсуждаем детали. К ночи староста уходит.

Я обнаруживаю, что мои сотрудники уже поужинали и оставили мне порцию тушеных овощей. Быстро закидываю ее в рот, всё проверяю и отправляюсь спать.

Бетти уже спит. Она беспокойно ворочается. С тихим стоном поворачивает голову то в одну сторону, то в другую. Одеяло сбилось. Волосы растрепались. Я аккуратно укрываю девушку и убираю пряди волос со лба.

О нет. Только этого сейчас не хватало…

31

Я прикладываю ладонь ко лбу Бетти, и сразу чувствую жар. Это ужасно. Этого я боялась! Это может быть банальной простудой, или хуже — грипп. Или ещё хуже — ангина. В эту проклятую эпоху не изобрели ничего, что могло бы действительно помочь. Ни таблеток, ни антибиотиков, ни жаропонижающих. Всё, что я могу — это бороться с этим собственными силами.

С досадой вздыхаю и иду вниз. Мочу тряпку в прохладной чистой воде, скручиваю её в комок и возвращаюсь к Бетти. Кладу влажный компресс на лоб служанке, надеясь, что хоть немного уменьшит жар. Она даже не проснулась, глаза закрыты, а дыхание тревожное, частое. Нет, одного компресса мало.

Я снова спускаюсь вниз и готовлю отвар из местных трав. Пахнет он горько-пряно, но как-то чересчур сильно, может, переборщила с количеством травы? Наливаю отвар в плошку и несу Бетти.

Войдя в комнату, застываю на пороге. Бетти проснулась, но, похоже, не в себе. От лихорадки смотрит на меня дикими глазами и бормочет что-то бессвязное.

— Бетти, тебе нужно выпить отвар, — подхожу и сажусь на кровать рядом.

— А? Что? — спрашивает она, будто только что очнувшись.

Бедная девочка. Я