Кто чей сталкер? - Tommy Glub

Смотрю на ее спину. Плечи напряжены так, что, кажется, сейчас треснут лямки рюкзака. Тонкие, хрупкие — я помню, как они ощущались под моими ладонями тогда, в библиотеке, когда накидывал на нее кофту. Теплые сквозь тонкую ткань. Вздрагивающие от каждого прикосновения.

— Почему ты не едешь? — спрашиваю.

— Не хочу.

— Врешь.

Она оборачивается. В глазах — злость. Хорошо. Злость лучше, чем та мертвечина, которую я видел последние недели. Хоть что-то живое в этом потухшем взгляде.

— С чего ты взял?

— С того, что ты записалась одна из первых. Аня вчера хвасталась — мол, даже наша Вероника едет, значит, точно будет круто.

Молчит. На виске бьется жилка — быстро, испуганно.

Артем ловит мой взгляд поверх ее головы. Одними губами: «Дави».

Киваю.

Из-за нее мы с Авериным уже почти лучшие друзья, черт подери.

— Что случилось между вчера и сегодня? — делаю шаг ближе. Чувствую ее запах — что-то цветочное, нежное. — Что изменилось?

— Ничего.

— Ника.

Имя срывается мягче, чем хотелось. Она вздрагивает, будто я ударил. Ресницы трепещут — длинные, чуть слипшиеся.

— Отстаньте от меня, — почти шепот. — Пожалуйста. Просто отстаньте.

— Нет.

Артем отлипает от стены, и теперь мы оба — близко, слишком близко, она зажата между нами, и я чувствую, как дрожит вся она.

— Мы не отстанем, — его голос тихий, вкрадчивый, скользит по ее коже. — Не в этот раз, синичка.

Она зажмуривается. Кулаки сжаты так, что костяшки белеют. Заметил — ногти обкусаны до мяса. Раньше такого не было.

— Это не ваше дело.

— Ты два месяца делаешь вид, что нас не существует, — говорю ровно, хотя внутри все горит, скручивается в тугой узел где-то под ребрами. — Два месяца мы пытаемся понять, что, черт возьми, произошло. А теперь ты отказываешься от поездки, которую ждала — я видел, как у тебя глаза загорелись, когда ты записывалась. Видел, Ника. И ты говоришь — это не наше дело?

Тишина.

Давящая, вязкая. Где-то вдалеке хлопает дверь, гудят лампы над головой.

А потом — трещина. Маленькая, едва заметная. Ее плечи опускаются, голова склоняется, и я вижу, как она ломается — медленно, по кусочкам. Будто что-то внутри нее наконец сдалось, устало держать оборону.

— Родители, — выдыхает. — Мама. Она не отпускает.

Переглядываемся с Артемом. Он хмурится, между бровей залегла глубокая складка.

— В смысле — не отпускает? — он делает шаг ближе. — Это же учебное мероприятие, обязательная программа…

— Ей плевать.

Голос — мертвый. Тусклый. Такой же, каким она говорила последние два месяца, когда вообще открывала рот. Голос человека, который давно перестал бороться.

— Она проверяет мой телефон. Каждый день. Читает переписки. Следит, во сколько я прихожу домой. Если опаздываю на пять минут — допрос. Если кто-то звонит — допрос. Если…

Обрывает себя. Горло дергается, будто она давится словами.

Молчит.

Потом — совсем тихо, едва слышно:

— Два месяца назад она нашла решила, что я больше не девственница, раз ходила на ту вечеринку… доказать я этого тоже не могу, потому что… ну, в общем… С тех пор я… Она заботится обо мне… Мне нельзя никуда. Вообще никуда, понимаете? Только универ и дом. Все.

Чувствую, как внутри поднимается что-то темное, удушливое. Сжимаю челюсть так, что скулы сводит.

Что за пиздец?

— Это ты называешь заботой? — голос звучит резче, чем хотелось.

— Это она называет заботой.

Смотрит на меня — снизу вверх, и в ее глазах столько всего, что я не могу разобрать. Усталость? Смирение? Мольба? Тени под глазами — темные, глубокие, будто она неделями не спала нормально.

— Теперь вы знаете. Довольны? Можно мне идти?

Артем молча отступает в сторону. Я тоже — каждый шаг дается с усилием.

Она проскальзывает между нами — быстро, не оглядываясь, — и исчезает за углом. Стук ее шагов затихает, растворяется в гуле коридора. После нее остается только слабый цветочный след в воздухе.

Молчим.

— Твою мать, — Артем первым нарушает тишину. Проводит ладонью по лицу, будто пытается стереть что-то невидимое. — Я думал, она нас игнорит, потому что мы ей противны. А она просто...

— Заперта.

Заперта. В собственном доме, в собственной жизни. Два месяца — в клетке под замком, пока ее мамаша играет в надзирателя.

Кулаки сжимаются сами собой. Костяшки ноют — хочется ударить что-нибудь, кого-нибудь.

— Нужна Лиза, — говорю вслух то, что уже оформилось в голове.

— Что?

— Единственная, с кем она общается. Если кто-то и может вытащить ее на эту поездку — то только через нее.

Артем прищуривается. В глазах — знакомый расчетливый блеск.

— У Лизы есть мать. Если две мамаши договорятся между собой…

— Именно.

Он усмехается — хищно, остро. Уголок губ ползет вверх.

— Найдем ее на большой перемене?

— Найдем сейчас, нахер ждать? Или тебе нужно больше решимости?

— Тебе бы не помешало ее поменьше.

Лиза обнаруживается в библиотеке — уткнулась в учебник, накручивает прядь волос на палец. Солнце из окна падает на ее стол косыми лучами, пылинки танцуют в воздухе.

Подхожу первым. Артем — чуть позади, перекрывает путь к отступлению. Она поднимает голову и замирает, уставившись на нас круглыми глазами. Рука с прядью волос застывает в воздухе.

— Эм... привет?

— Привет, — сажусь напротив. Стул скрипит в тишине читального зала. — Разговор есть.

— О... о чем?

— О Нике.

Ее лицо меняется мгновенно — настороженность, защита, готовность ощетиниться. Плечи напрягаются, подбородок упрямо вздергивается.

— А вам-то что?

— Она едет в горы, — говорю, игнорируя вопрос. — Ты поможешь это устроить.

Лиза моргает. Несколько раз.

— Она же отказалась. Я слышала, как она говорила…

— Ее мать не отпускает, — Артем присаживается рядом, и Лиза оказывается зажата между нами. — Но если твоя мама позвонит ее маме, скажет, что вы едете вместе, что ты присмотришь за ней, что это важно для учебы…

— Погодите, — она мотает головой, волосы взлетают вокруг лица. — Вы хотите, чтобы моя мама врала?

— Мы хотим, чтобы твоя мама помогла вытащить подругу из-под прессинга, — поправляю, наклоняясь ближе. — Это не вранье. Вы правда едете вместе. Ты правда присмотришь. Просто… подашь это под нужным соусом.

Лиза переводит взгляд с меня на Артема и обратно. Глаза сужаются, изучают.

— Зачем вам это?

Вижу, как Артем напрягается рядом. Знаю, о чем он думает — о том же, о чем и я. О той ночи. О ее смехе — тихом, звенящем, неожиданно открытом. О том, как она выглядела в свете уличных фонарей — маленькая, открытая, доверившаяся нам…

О поцелуе под лестницей, который до сих пор горит на губах. О ее вкусе — сладком и таком, что я готов и сам ее ехать