Я преподам вам урок! - Tommy Glub

Располагаемся неловко — они на одной кровати, я на другой, подтянув колени к груди. Между нами журнальный столик с дымящимися кружками. Пахнет ромашкой и мятой.

Жую печенье, не чувствуя вкуса. В горле ком, но я заставляю себя глотать. Они тоже молчат — Дарий задумчиво смотрит в свою кружку, Ян листает что-то в телефоне.

Тишина давит на уши. Хочется сказать хоть что-нибудь, но слова застревают. О чем вообще можно говорить в такой ситуации? О погоде? О завтрашней поездке? О том, что я идиотка, которая заснула на развалинах?

— Спасибо за еду, — наконец выдавливаю.

— Не за что, — Ян пожимает плечами, не поднимая глаз от экрана.

И снова тишина. Делаю глоток чая — слишком горячий, обжигает язык. Морщусь, ставлю кружку обратно.

А потом вдруг вспоминаю нашу первую встречу. Это же было так странно, так необычно, если посудить… их знали в том клубе как тех, кого невозможно соблазнить.

— Можно вопрос? — слова вырываются сами собой.

Оба поднимают головы, смотрят на меня с одинаковым удивлением.

— Зачем вам понадобилось платить девушке? Ну, в клубе. Чтобы она… или я, как получилось, попробовала соблазнить Дара, — замолкаю, чувствуя, как горят щеки.

Дар хмыкает, качает головой:

— Это была идея этого придурка. Думал, что так поможет мне "расслабиться и начать жить". Идиот.

Смотрю на Дария. Он опустил взгляд, пальцы сжимают кружку так, что белеют костяшки.

— Почему? — спрашиваю тихо. — Ты же… ну, ты же красивый, успешный. Любая бы…

— Не любая, — обрывает он. — Точнее, это интересно было бы любой, но не мне.

Повисает пауза. Чувствую, что задела что-то болезненное, но любопытство сильнее такта.

— Но почему?

Дарий поднимает глаза, и в них столько боли, что у меня перехватывает дыхание.

— До тебя у меня была только одна девушка, — говорит он медленно, словно каждое слово дается с трудом. — И она мертва.

Кружка чуть не выпадает у меня из рук. Ставлю ее на столик, боясь разбить.

— Как... — начинаю и замолкаю. Не знаю, что спросить. Не знаю, имею ли право спрашивать.

— ДТП, — Дарий смотрит в окно. — Три года назад. Она ехала ко мне, я просил ее приехать, хотя была ночь и дождь. Если бы не позвал, если бы подождал до утра…

— Это не твоя вина, — Ян кладет руку ему на плечо. — Сколько раз тебе повторять?

— Знаю, — Дарий криво усмехается. — Разумом знаю. Но это ничего не меняет.

Сижу, не зная, что сказать. В груди странное чувство — не жалость, нет. Скорее... понимание? Я тоже потеряла близкого человека. Тоже виню себя — что не смогла защитить, не смогла предотвратить.

— Ее звали Лера, — продолжает Дарий, и голос у него становится мягче. — Смешливая такая была, вечно что-то придумывала. Заставляла меня делать всякие глупости — прыгать с тарзанки, кататься на серфе, петь караоке...

Пытаюсь представить Дария поющим караоке и не могу. Он замечает мое выражение лица и почти улыбается:

— Да, я тоже не мог себе представить. Но с ней... с ней я мог все.

— Сколько вы были вместе?

— Два года. Познакомились на первом курсе, она училась на журналистике. Все смеялась, что будет писать разоблачающие статьи про наши семьи, — в голосе появляется горечь. — Иронично, правда?

Молчу. Что тут скажешь?

— После ее смерти я... — Дарий трет лицо ладонями. — Я просто не мог. Ни с кем. Даже смотреть на девушек не мог. А потом появилась ты.

Сердце пропускает удар.

— Я?

— В ту ночь… Ты была такая… живая. Невинная, смущалась от всего, но живая. И почему-то именно это зацепило. Впервые за три года я почувствовал... что-то, — он смотрит мне в глаза. — Это было странно. Неожиданно. Я даже испугался сначала.

— Но я же... — начинаю и замолкаю. — я делала это за деньги.

— Знаю, — Дарий усмехается. — Ты же не думаешь, что я верил в то, что каждая новая девушка, это его новая подружка? Но это не имело значения. Ты все равно пробила эту стену, которую я вокруг себя выстроил.

Отворачиваюсь, не в силах выдержать его взгляд. На щеках горит румянец, в груди что-то сжимается.

— Я не хотела... — шепчу. — То есть хотела, но не так. Не знала про...

— Откуда тебе было знать? — Ян встает, потягивается. — Ладно, хватит душевных излияний. Завтра рано вставать.

Но я не могу просто так это оставить. Смотрю на Дария, который снова отвернулся к окну.

— Мне жаль, — говорю тихо. — Правда жаль. Про Леру.

Он кивает, не оборачиваясь.

— Она бы тебя одобрила, — вдруг говорит он. — Ей бы понравился твой характер. Она тоже никогда не сдавалась.

Не знаю, что ответить. В комнате снова повисает тишина, но теперь она не такая давящая. Скорее... задумчивая. Каждый погружен в свои мысли.

Допиваю остывший чай, горький и пряный одновременно. За окном какая-то птица выводит ночную трель. В соседнем номере приглушенно играет телевизор.

— Она была из обычной семьи? — спрашиваю, сама не зная зачем.

— Да. Отец — учитель истории, мать — медсестра. Они до сих пор мне пишут иногда. На день рождения, на Новый год, — Дарий сжимает кружку. — А я не могу ответить. Не знаю, что написать.

— Может, просто "спасибо, что помните"?

Он поворачивается ко мне, и в глазах удивление:

— Так просто?

— Иногда простых слов достаточно, — пожимаю плечами. — Им наверное тоже больно. Но они тянутся к тебе, потому что ты — последняя ниточка к ней.

Дарий долго смотрит на меня, потом кивает:

— Возможно, ты права.

— Определенно права, — вставляет Ян. — И вообще, Дар, хватит себя грызть. Лера бы тебе задала за эти три года затворничества.

— Заткнись, — но в голосе Дария нет злости, скорее усталая нежность.

Смотрю на них — на то, как легко они понимают друг друга, как поддерживают без лишних слов. И снова это странное чувство — будто я вторгаюсь в чужой мир, подглядываю за чем-то сокровенным.

— Мне правда жаль, — повторяю, вставая. — Я... я пойду умоюсь.

Запираюсь в крошечной ванной, сползаю по стене на пол. Обхватываю колени руками, прижимаюсь лбом к коленям.

Он три года не мог ни на кого смотреть. А я пришла, использовала его горе, его боль для своих целей. И он это знал. Знал и все равно...

Все равно что? Позволил? Простил?

В дверь тихо стучат.

— Маша? Ты в порядке? — голос Яна.

— Да, — отвечаю хрипло. — Сейчас выйду.

Умываюсь холодной водой, смотрю на свое отражение. Бледная, глаза красные, волосы растрепались. Красавица, ничего не скажешь.

Та девушка, Лера, наверняка была красивой. Веселой. Доброй. Всем, чем я не