Я преподам вам урок! - Tommy Glub

почти нежно, и от этого становится еще хуже. — Если бы мы были теми, за кого ты нас принимаешь... — он делает паузу, подбирая слова. — Разве мы стали бы тебе тогда помогать? Носить на руках, когда ты не могла идти? Терпеть Никитина, которого мы никогда ни во что не ставили? А поверь, он однажды год пытался с нами наладить связь и дружить, потому что это ему выгодно.

При упоминании Олега меня передергивает. Вспоминаю его глаза в коридоре, умоляющий голос: "Пять минут, Маша, просто выслушай..." От одного воспоминания хочется содрать с себя кожу и убежать куда глаза глядят. Он вызывает во мне больше неприятных чувств и отвращения, чем они, это факт.

— Я не просила вас ни о чем! — срываюсь на крик. — Слышите? Не просила! Я бы справилась сама. А Никитин мне давно никто. Как и вы!

Последние слова эхом отражаются от стен. Я отворачиваюсь.

— А если это уже так? — Дарий повторяет свой вопрос, и голос его становится тише, глубже. — Что мы тебе действительно никто. Что ты не обязана нам верить. Что твоя ненависть... — он на секунду замолкает, — имеет право быть. Мы видим, Маша. Видим, что она — единственное, что держит тебя на плаву сейчас. И мы не собираемся отнимать у тебя это оружие.

Я словно получаю пощечину. Воздух выбивает из легких. Он сказал это вслух — мою ненависть назвал оружием. То, за что я держусь изо всех сил, чтобы не развалиться на куски.

Моя ненависть это то, почему я все еще держусь. Я верю, что однажды все получат по заслугам.

— Тогда какого черта вы хотите? — голос садится, становится хриплым.

— Хотим, чтобы ты жила, — говорит Ян просто, без пафоса. Как дважды два — четыре. — И чтобы не думала лезть туда, где можешь пострадать.

— То есть, — я смотрю на Яна. — Мне просто взять и простить? Что мы после шикарной жизни существовали просто из-за амбиций ваших отцов? Простить что мои сестра и брат живут без отца? Простить, что я продалась, чтобы… Чтобы хотя бы маму не потерять?! — я смахиваю с щек слезы. — Просто простить?

— Нет. Не так… Это невозможно простить, ты права. Но если мы сядем и просто поговорим… Мы можем тебе помочь.

— Нет. Я не верю ни тебе, Дарий, ни тебе, Ян. Хорошо. Вам-то что я должна? — усмехаюсь, чувствуя, как горят щеки. — Спасибо за заботу? За суп? За то, что не сдали меня врачам, чтобы не привлекать внимание? Трогательно, аж слезы наворачиваются. Спасибо. Но на этом все. Я не буду ничего обсуждать с вами.

Повисает тишина. Тяжелая. Меня мелко трясет — то ли от злости, то ли от страха, то ли от слишком большого количества вопросов без ответов.

Почему они знали о Никитине? Почему он вообще здесь оказался? Что это за конченное стечение обстоятельств?!

Почему я задыхаюсь каждый раз, когда они рядом?.. Почему мне так плохо без них и с ними невыносимо?

Считаю про себя. Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

Не помогает.

— Ты имеешь полное право злиться, — вдруг говорит Дарий, и в голосе его столько понимания, что хочется заткнуть уши. — Имеешь право на месть. Только… — он опускает взгляд, — месть порождает месть. У меня есть мысли как тебе помочь, если ты этого хочешь.

— Для меня вы и есть "они", — отрезаю. — Те же фамилии. Те же связи. Та же привычка решать за других. В чем разница?

Ян чуть наклоняет голову, разглядывая меня с каким-то новым выражением.

— Мы ушли от своих семей, — произносит он мягко, почти ласково. — И не планируем возвращаться… Мы приехали и устроились в универ, понятия не имея что ты там учишься. И точно не для того, чтобы причинить тебе боль. Поверь, мы слишком хорошо знаем, каково это — когда тебя ломают.

И вот тут я понимаю — они не играют. Не пытаются меня разжалобить или обмануть. Они говорят правду, свою правду. И от этого становится еще хуже. Потому что с правдой надо что-то делать, а я не хочу. Я хочу, чтобы все было просто: они — враги, я — живу, чтобы рано или поздно отомстить, мама — жива, малявки — смеются, папа... папа...

Перед глазами мелькают картинки: я на нашей кухне, смеюсь над какой-то глупой папиной шуткой, держу кружку обеими ладонями, как маленькая, засыпаю без кошмаров впервые за долгое время…

Стоп. Хватит. Я мысленно вырываю эти воспоминания с корнем. Нельзя.

Не сейчас.

— Вы спасли меня, — наконец выдавливаю. — Один раз. Но это не стирает всего остального. Даже не уменьшает.

— Мы и не просим стирать, — Ян смотрит мне прямо в глаза, и от этого взгляда мурашки бегут по спине. — Просим только… Давай мы вернемся домой и попытаемся поговорить? Когда рядом не будет этих конченных мажоров…

— Вы и сами такие… Я помню на какой машине ты меня вез. Помню в какой дом привез…

— Судя по всему у вас в этом доме была квартира. Как ты тогда это выдержала, мне страшно представить…

Смотрю на свои пальцы — они мелко дрожат. Прячу руки в карманы штанов, пытаюсь улыбнуться, но получается кривая гримаса.

— А у меня был выбор? — спрашиваю тихо. — Мне не оставили выбора.

— Мне безумно жаль, — Дарий касается моего плеча.

— Мне все еще больно… Если вы хотите… Мы можем дома поговорить. Но… Вряд ли это что-то изменит.

— Если тебе больно, тогда кричи, — Ян пожимает плечами. — На нас. Мы выдержим. Потому что я сам хочу тебе помочь. Они никогда и не поймут этого… Не поймут твоей боли. Знаешь, мне порой кажется, что наши отцы лишены любых чувств.

При упоминании их предков, лица обоих мужчин меняются. Что-то темное проскальзывает в глазах, челюсти сжимаются. Они действительно так относятся к ним? Или это очередная игра? Если игра — то почему я читаю их как открытую книгу, а себя не понимаю совсем?

25 глава

Автобус покачивается на неровной дороге, и я прижимаюсь лбом к холодному стеклу. За окном мелькают поля, редкие деревья, какие-то полуразрушенные строения. Утреннее солнце бьет в глаза, заставляя щуриться.

Сижу одна — специально заняла место у окна в середине салона. Подальше от всех. Особенно от них двоих, которые устроились в самом конце. Чувствую их взгляды затылком, но не оборачиваюсь.

— Через полчаса будем на месте! — кричит преподаватель с переднего сиденья. — Сначала осмотрим цитадель семнадцатого века, потом свободное время в городке!

Кто-то радостно загудел. Я только глубже вжимаюсь