Я тебя чувствую - Валентина Торкья

Я снова открываю письмо и в этот раз действительно читаю его.

Много раз.

Кажется, сейчас я действительно схожу с ума. Потому что я никогда не подавала документы в Джульярдскую школу. Никогда. И сомневаюсь, что это сделала для меня Фрискелли. Или Сузанна. Не говоря уже о матери.

Я уже несколько минут грызу ногти, не замечая этого. Потом проверяю форму заявки и вижу адрес электронной почты, с которого был отправлен запрос. Это не мой адрес. И не Сузаннин. И не матери.

[email protected]

Это его адрес.

23

– Что значит «в больнице»? – кричу я, хватая консьержа за лацканы воротника.

Я трясу его до тех, пока он не начинает угрожать, что вызовет полицию. Я отступаю на шаг и прочищаю горло. Потом повторяю свой вопрос, стоя в дверях дома в стиле модерн на улице Мальпиги.

– Синьоры Маркони вчера вечером отправились в больницу. Им срочно нужна была медицинская помощь… – сообщает консьерж и добавляет с ноткой сарказма в голосе: – Синьоры Маркони только и делают, что срочно отправляются в больницу за медицинской помощью.

У меня возникает непреодолимое желание отвесить ему пинок. Этот седой уже человек с неаполитанским акцентом строит из себя дамского угодника и надеется рассмешить меня, но только действует мне на нервы.

– Послушайте…

– Чиро, – говорит консьерж, подмигивая.

Я делаю глубокий вдох и пытаюсь забыть многовековую борьбу женщин за свои права.

– Чиро, я обязательно должна его увидеть. Понимаете? Мне нужно знать, что с ним все в порядке. А потом хорошенько вмазать ему. Понимаете? У вас есть телефон синьоры Маркони?

Чиро уже не слушает меня, ища номер в своем смартфоне.

Я нервничаю и думаю только о том, что Эдоардо стало плохо и его отвезли в больницу. Я написала ему – он не отвечает. Пыталась позвонить – телефон включен, но он не отвечает. Я просто хочу знать, как у него дела, что с ним случилось, почему он перестал со мной разговаривать…

Комок в горле внезапно лопается, и я заливаюсь слезами. Чиро перестает строить из себя ловеласа и с сочувствующим видом подходит ближе.

– Ну, ладно, не плачь, не плачь. Синьор Маркони, конечно, не мальчик, но не такой уж и старый. Он обязательно поправится.

Я тут же перестаю рыдать.

– Синьор Маркони?

– Ну да. Насколько я понял, он вывихнул лодыжку. Уверен, все из-за сына. Этот негодяй сведет его в могилу.

Я прошу Чиро повторить все, что он только что сказал. Потому что сейчас восемь утра, потому что сегодня двадцать третье декабря, первый день каникул, и потому что я не спала всю ночь и не понимаю половины из гремучей смеси неаполитанского и итальянского, на которой изъясняется Чиро.

– Конечно, с Эдоардо все хорошо, – повторяет свой ответ Чиро, раздраженно фыркая и возвращаясь в свою каморку консьержа. – С чего бы ему должно быть плохо? Самый настоящий мнимый больной, я тебе говорю.

– Да, я тоже начинаю так думать…

– Рано или поздно его старики умрут из-за него от разрыва сердца.

Ладно, пошлю Маркони к черту в другой раз. Я собираюсь уходить, но Чиро останавливает меня на пороге.

– Если хочешь увидеть Эдоардо, через час у них в мансарде будет фотосессия. Синьора Маркони сказала мне, что моделью для рождественской серии будет ее сынок. Я вообще-то никогда так не делаю, но ты вроде приличная девушка… Могу тебя пропустить.

М-м-м. Так, значит?

Стараясь выкинуть из головы образ Эдоардо с голым торсом и в шапке Санта-Клауса, я поднимаюсь по лестнице в квартиру семейства Маркони.

Эдоардо Маркони

24

– Не улыбайся. Так, нахмурься, сделай серьезный взгляд. У тебя есть «Магнум 44»? Вот-вот-вот, как будто ты паришь над горизонтом, как на вершине Айерс-Рок.

Я кривлю рот. Айерс-Рок? Я никогда не был в Австралии. Откуда мне знать, как бы я смотрел на мир со священной скалы посреди австралийской пустыни? Честно говоря, я даже не знаю, как бы смотрел на мир с Эйфелевой башни или с лондонского Биг-Бена. Я никогда не был за границей. Нет, был. Один раз, когда мне было двенадцать лет. Мои родители тогда вычитали где-то об одном неврологе, который, по словам очевидцев, творил чудеса. В итоге, написав несколько трансконтинентальных электронных писем и отправив пару посылок с моими медкартами, родители наконец решились ехать. Мы вылетели частным рейсом и, перелетев через Атлантику (я спал, прикрепленный к приборам, контролировавшим мои жизненно важные функции, а то мало ли), взяли такси (с тонированными стеклами, призванными защитить мою кожу от калифорнийского солнца, а то мало ли) и добрались до доктора. Доктор меня осмотрел. Прогнал через кучу приборов и сложных аппаратов, о которых Верцилла мог только мечтать. Наговорил кучу слов, сделал кучу тестов и анализов, провел кучу обследований. Увы, конечный результат ничем не отличался от того, что я уже знал. Лекарства от врожденной нечувствительности к боли не существует. Точка. В итоге мы вернулись домой без приличной суммы денег, но с тем же количеством редкой неизлечимой болезни, с которым уезжали. И с тех пор никаких поездок. Зачем подвергать мою жизнь опасности в самолете, поезде или где-то далеко от дома? Это мнение моего отца. Моя мать думает иначе, но она давно сдалась перед его страхами. А может, и сама в глубине души боится, поэтому предпочитает быть сговорчивой, но не настолько, чтобы разрешить мне путешествовать.

Эдоардо Маркони даже с классом никуда не ездит, какая уж там Австралия.

Я представляю себе Айерс-Рок как башню Исодзаки в Ситилайф. Ничего выше я в жизни не видел. Я невольно улыбаюсь.

– Я же просил тебя не улыбаться, – говорит фотограф, тщетно стараясь скрыть раздражение.

Он подносит объектив прямо к моему лицу.

– Не кривляйся. Ты хоть и сын босса, но за фотосессию отвечаю я. О’кей?

Я пытаюсь быть серьезным и послушным, а сам представляю, что я где-то далеко. Не в этой квартире, не этом городе, не в этой жизни.

Фотограф продолжает съемку. Большие круглые очки, тушь, кофта в полоску и надвинутая на лоб шляпа. Очевидно, все считают, что он выглядит суперстильно. Непонятно только, как он выживает в такой жаре. Обычно мама не устраивает фотосъемку у нас в мансарде, но после того, что случилось с отцом, сегодня в семь утра она попросила своих