Улoв на миллиард долларов - Оливия Хейл

— Обольститель, — шепчу я, меняя положение так, чтобы Итан мог удобнее устроиться рядом. Это простое движение — почти инстинктивное. Но когда ноги раздвигаются, освобождая место, я чувствую его твердость, прижатую к бедру. Все внимание сужается до этой единственной точки контакта, даже когда Итан продолжает целовать меня, пока рука скользит под футболку.

Это опьяняет, пугает и бодрит, тело покалывает. Итан хочет меня, и вот оно — плотское тому доказательство. Идея о том, что я горячая и неотразимая, превращается из чуждого понятия во что-то очень реальное. Роль, которую он мне отвел — роль, которую сыграю с радостью. И это даже не кажется игрой.

Итан целует мою шею, руки искусно управляются с пуговицами на блузке. Одна за другой они поддаются мастерству, и через секунду там оказывается его рот.

— Словно шелк, — шепчет он, прижимаясь губами к моему животу.

Может быть, дело в этих словах. Может, в его прикосновениях. Или, может быть, я так долго томилась по этому — по прикосновениям, сильным и недвусмысленным. В его желании нет сомнений.

И чертовски приятно быть желанной.

Поэтому я тянусь вниз и расстегиваю переднюю застежку лифчика. Чашечки расходятся, и Итан тут же оказывается там, широкие ладони ласкают кожу, снимая ткань.

— Ничего такого, чего бы ты раньше не видел, — я пытаюсь шутить, но голос выходит прерывистым. — В первый раз прямо с этого самого дерева.

Он низко мычит, глядя на мою грудь так, словно в ней заключены все ответы на вопросы вселенной, способные вылечить рак и восстановить мир на Ближнем Востоке. Его руки на моей талии сжимаются до синяков.

— Ладно, — шепчу я в тишине. — Так я понимаю, ты все-таки ценитель груди. Рада, что мы это выяснили.

Итан хрипло смеется, его рука поднимается, чтобы обхватить, взвесить и подразнить.

— Недавний новобранец, — говорит он, наклоняясь, чтобы мазнуть языком по стремительно твердеющему соску. От этого ощущения я ахаю, а когда Итан обхватывает его ртом и начинает сосать...

Можно ли достигнуть оргазма только от этого? Со мной такого никогда не случалось, но пока рот Итана покусывает и лижет, кажется, что со мной это вот-вот произойдет. Я крепче обхватываю его ногами и отдаюсь ласкам.

И ласкает он меня на славу. Руки на талии, на бедрах, на шее, на сосках. Руки на пуговицах шорт. Я приподнимаюсь на локтях и вовсе сбрасываю футболку. Внезапно кажется, что это самая простая вещь в мире — поддаться огню между нами, снять одежду. Его наслаждение моим телом очевидно — почему я не должна чувствовать то же самое?

Итан целует меня, сплетаясь языком с моим. Я сжимаю его плечи, когда тот отстраняется ровно на столько, чтобы заговорить.

— Скажи, если будет чересчур, — шепчет он, рука скользит вниз по моему животу и останавливается у пояса шорт.

О, Господи.

Его рука ныряет прямо под пояс и шорт, и трусиков, поглаживая кожу, и вот он уже там. Я вскрикиваю, когда его пальцы касаются меня.

Итан стонет.

— Белла, черт возьми.

Мы дышим в унисон, когда его пальцы пробираются еще глубже, и один из них восхитительно глубоко входит внутрь. На этот раз стон еще глубже.

— Ты такая мокрая.

Мимолетное смущение, его рука разделяет и поглаживает, и нужно, чтобы Итан тоже снял одежду. Я хочу чувствовать кожу к коже.

Рука Итана исчезает. Вместо этого он хватается за мои шорты и хлопковые трусики, и я послушно приподнимаю бедра. Он тянет их вниз, отбрасывая в сторону, и вот я обнажена и укрыта одновременно — укрыта его темным взглядом, ощупывающим меня с головы до ног. Огонь разливается по мне, окутывает, защищает, прогоняя любые намеки на неуверенность.

Его глаза прикованы к месту между моих ног. Рука возвращается, вращаясь, лаская, один раз легко входя внутрь, и я выгибаюсь, слепо глядя в сосновый потолок.

Итан чертыхается.

— Твою мать, Белла, ты мне нужна.

Я тянусь к нему.

Его телефон звонит.

— Ну почему, — ругается он, — всегда происходит именно так?

Я прерывисто смеюсь и обхватываю его и руками, и ногами. Итан все еще полностью одет, его джинсы грубо трутся о мою кожу.

— Не уходи.

— Я не хочу, — он тянется к телефону, выключая будильник.

— Они скоро будут?

— Через десять минут, — говорит он. — Мама везет их сюда, и я сказал быть предельно пунктуальной.

Сжимая плечи Итана, я запечатлеваю поцелуй на его щеке — единственной части лица, до которой могу дотянуться из этого положения.

— В таком случае, определенно нужно дать мне одеться.

— Позволь рассмотреть это предложение.

Хихикая, я извиваюсь под ним.

— И нам нужно занести сюда цветы. И включить огни. И тарелку с печеньем.

— На чьей ты стороне? — мрачно спрашивает он, но садится на пятки и рывком усаживает меня вместе с собой.

— На твоей.

Он подает мне одежду, проводя рукой по лицу.

— Святая чешуя. Это было... интенсивно.

Я натягиваю трусики и шорты, чувствуя то же самое.

— Можно и так сказать.

Итан наблюдает, как я застегиваю лифчик, его глаза темны.

— Это не прощание навсегда, — говорю я.

— Спасибо Господи хотя бы за это, — Итан целует меня, крепко и по-настоящему. — Ты останешься? Будешь здесь, когда они вернутся?

— Конечно, если не помешаю.

Он помогает мне спуститься по лестнице, обхватив руками за талию и снимая в самом конце.

— Совсем нет, — наклонившись, он поправляет брюки. — Хотя придется заставлять себя не целовать тебя хотя бы несколько минут.

Смеясь, я хватаю его за руку, увлекая к дому. Тело кажется одновременно слишком легким и слишком тяжелым.

— Идем. Давай доделаем последние штрихи.

10

Итан

— Но он же такой миленький, — говорит Хэйвен. Это уже двадцатый раз за сегодня, когда она делает одно и то же замечание. Сидит, скрестив ноги, на одном из крошечных детских стульчиков, перед ней открытая книга, а на лице самая широкая и счастливая улыбка.

— В этом и была задумка, — говорю я. Я на полпути вверх по лестнице, заглядываю в дверной проем. — Но спать здесь все равно нельзя.

Она хлопает ресницами, широко раскрыв глаза.

— Почему нет, папочка?

— Мы это уже обсуждали.

Ив драматично вздыхает, развалившись на подушках.

— Я остаюсь.

— Никто из вас не остается, — мой голос тверд. — Здесь нет кроватей, в окнах нет стекол. Станет