Высшая степень обиды - Тамара Шатохина

– И ничего такого в этом – забота о людях, – не согласилась она.

А я вспомнила вдруг, как Усольцев первый раз тянул из-под подушки к себе в чемоданчик мою ночную рубашку. Когда я удивилась, удивился в свою очередь и он:

– А на что, я, по-твоему, должен… любоваться?

– На фотографию? – пырхнула я.

– Это само собой, – чмокнул он меня и дохнул в ухо: – Только она Зойкой не пахнет. Дурочка… я не маньяк, – и оставил меня, стал собираться дальше, отвернувшись и договаривая: – Бывает, накроет... Особенно, если понервничаешь.

Я помнила этот разговор и свою дурацкую улыбку тогда, потому что так живо представилось – после трудного дня вся лодка… в каждой офицерской каюте… и все сопят и дергают. А уж если весь экипаж... Внутри все тряслось от еле сдерживаемого смеха. Но ему я этого не показала, а потом оно прошло, потому что я поняла, как он сказал это «понервничаешь»… И отвернулся. Не просто развлекаются. А что тогда? Спасаются так, что ли?

Дети, конечно, не слышали этот разговор, а если бы и услышали, то тогда еще ничего не поняли бы. Но то, что, уходя даже в маленькую автономку, папа в обязательном порядке кладет в свои вещи мамину рубашку, очевидно, было замечено. И может, спросили его об этом и он как-то объяснил, но не так, чтобы всю правду? Но, когда мальчикам было по одиннадцать и они уезжали в детский лагерь в Геленджике, Ромка потянул мою рубашку к себе в сумку. И ответил мне, будто не понимая – чего это мама тупит:

– Нюхать буду. А Серому дай другую… синюю с цветочками. Эта моя.

Даже сейчас стало смешно. И я рассказала маме о рубашках, мы даже посмеялись, но как-то уже невесело. Мама вздохнула:

– Господи… какой непроходимый дурак… Как же так, Зоя? Я не понимаю – как он мог? Любит же тебя.

– Не знаю, мама… он никогда не говорил, – глухо ответила я, опуская глаза.

– То есть как? – присела она на стул и уставилась на меня: – А как ты тогда вышла за него? То есть…

Я пожала плечами – не знаю как. Было другое – остальное, когда эти слова, конечно, важны и нужны, но не жизненно… Была эта наша сумасшедшая страсть и его тепло, и еще забота – в мелочах и глобальная – мужская, ответственная. А еще это волшебное «моя…». В такие моменты оно звучало сильнее всяких «люблю».

Усольцев вообще не говорил о своих чувствах. Если только шутя или намеками… всегда виртуозно обходя тему и избегая говорить прямо о том, что чувствует ко мне. А я уже и не настаивала, потому что предыдущие попытки не привели ни к чему и заканчивались или поцелуем, которым мне затыкали рот, или он сразу тянул ко мне свои лапы и тогда был секс.

Так ярко вспомнилось вдруг… и я постаралась объяснить:

– Помнишь фильм «Привидение»? Ну… девушка говорит ему – я люблю тебя, а он?

– Аналогично?

– Я не знаю – в чем там дело, но ему пришлось умереть, чтобы эти слова, наконец, прозвучали. И что – человек только тогда понял, что это нужно сказать?

– Она потом и не поверила, потому что сам он никогда их не говорил… – кивнула мама.

– Похожий случай. Знаешь – как? «А то!» или – «спрашиваешь…?» Или – «ну что, ты, Зой, глупости спрашиваешь»? Или еще – «О-о-о…!!!» Хотя, если честно… жила без этого и жила бы. Кроме этих слов есть и другие. И другое. И вообще… что мы сейчас? Вообще не в тему, – нахохлилась я.

– Да нет… – протянула мама, – я-то уж подумала… А оно не страшно.

– Что, мама? – спросила я в лоб.

– Ну да, что сейчас об этом, когда такое… Но я от своих слов не отказываюсь.

– Тогда это странная любовь, мама. Папа хотя бы сказал тебе честно.

– Ну да… сказал, – отвернулась мама к мойке.

Я подошла и отодвинула ее в сторону.

– Извини. Ляпнешь иногда… сама потом не рада. Давай, я вымою.

– Да ничего такого ты не сказала. Это я копаюсь… Ты тоже извини.

– Да. А… мне сегодня после двух к врачу, мам!

В этот день, выйдя на улицу, я обратила внимание на запахи. Налюбовавшись вчера на Таю, синее небо, зеленую траву и вообще… все лето скопом, сейчас я вынюхивала его. Это был и Тасин уютный и знакомый уже запах. А еще листок смородины... если растереть его в пальцах, он пахнет так… просто одуряюще. Раздавленная подошвами трава, хвоя, нагретая солнцем… аптечная ромашка... мелкая холодная хризантема... Пока дошла до санатория, перевела кучу зелени, срывая и поднося к носу.