Одно небо над нами - Марта Заозерная

Агата

Глядя на то, как быстро с лица Степы краска сходит, понимаю, насколько сильно эмоции надо мной верх взяли. Не собиралась сейчас рассказывать ему. Вырвалось. В какой-то момент подумалось, почему бы и нет? Тут безопасно. Мама рядом, друзья и тренер его. Если новости и не обрадуется, то ничего не сделает. Как тогда в машине я бы не рискнула, один на один – страшно. Понятно же, что радости новость о скором отцовстве не вызовет.

– Почему ты раньше не сказала? – произносит хрипло. Внимательно, даже пронзительно смотрит на меня.

Как сел, так и не поднимается. Так хочется до него дотронуться. По жесткому ёжику волос рукой провести. Лишнее. Руки за спину завожу, плечи струной натягиваются. До боли в костяшках пальцы заламываю.

– Я собиралась, но не вышло, – стараюсь говорить ровно, но перед глазами воспоминания пролетают, буквально слышу, как Оля тянет его имя.

Не знаю, понимает ли он, о чем именно я говорю, но кивает.

– Мы же после виделись… – перестает говорить и тянет руку к моему животу.

Голову опускаю и зажмуриваюсь. Почему же так больно. Пожалуйста, ну скажи ты хоть что-то, чтоб так печь перестало. Горю в неизвестности.

– Агат, – Степа поднимается на ноги, пальцами моего подбородка касается. Хорошо, что не поднимает, в глазах уже слезы стоят. – Ты ведь его оставишь? Какой срок?

Ничего не могу вымолвить, ком в горле стоит. Конечно же, я его оставлю. Как иначе? Он ведь мой. Он наш. Он живой.

Чтобы слезы хоть как-то прогнать, губы изнутри закусываю ощутимо, головой из стороны в стороны качаю. Пальцы на моём подбородке напрягаются, давление усиливается.

– Конечно. Конечно, я его оставлю. Даже если ты против, всё равно оставлю, – на секунду глаза вскидываю. Тут же опускаю.

Мгновенье зрительно контакта заставляет волоски по всему телу подняться. Жуткая жуть в его глазах творится. Никогда их такими темными не видела. Злится?

– В смысле я против? – спрашивает с нажимом.

Не хочу! Не хочу, чтобы со мной в таком тоне разговаривали.

– Степа, привет! Агат, я потихоньку подниматься начну, – к нам мама подходит, касается моей руки. Степа тут же одергивает свою от моего лица.

– Здравствуйте, Елена Александровна, – говорит хрипло, но раздражения в голосе уже нет. – Давайте помогу, – протягивает руку к корзине, которую мама в руках держит.

– О, нет. Я сама. Она легкая, мы всё содержимое съели. Дочь, через полчаса можешь начать подниматься. Если легкие не выплюну к тому моменту, то уже на подходе к вершине буду.

Мне смешно становится от того, с какой мукой она на лестницу смотрит. Не все её самоиронию понимают. Не успевает ма и пару ступеней преодолеть, как телефон у неё звонить начинает. И так постоянно.

– Она знает? – вопрошает Степа, пока я наблюдаю за тем, как мама легко поднимается.

– Да, я ей рассказала.

– Не ругала? – в его голосе сочувствие слышится.

– От восторга не прыгала, но восприняла спокойно, – я много думала об этом, возможно сказывается не такая уж большая разница в возрасте. Есть плюсы и у раннего материнства. Мне тоже бы хотелось быть другом для своего малыша. – Она вообще редко ругает меня.

– Круто, – выдавливает из себя. Глаза у него снова ошеломленно-растерянные. – С моими так легко не получится, – произносит серьезно, хмурится при этом так сильно, что между бровей складка ложится.

За своими переживаниями по поводу увлеченности Степы Олей, я совершенно забыла о том, что против рождения маленького может быть не только он сам, но и его родители. На пляже тепло, но у меня по позвоночнику ледяные капли катиться начинают. Мысленно собираюсь, надо быть готовой к тому, что он попросит ничего им не говорить, не усложнять.

– Я ведь тебя забирал. Мы вдвоем были, ты и тогда ничего не сказала, – не могу уловить его настроение.

В ушах гул поднимается, напряжение нарастает, мне кажется, что его голос недовольством пропитан, природу которого я понять не могу. Что именно не так. Всё дело в том, что не сказала или в самой новости… Кому нужен в его возрасте ребенок от девушки посторонней. Не дай боже Оля обидится и бросит.

Стёпа делает ещё один шаг ко мне, опускает руку и под мою кофту проникает. Горячо и больно. Он аккуратно касается области чуть ниже пупка. Нежно, но мне выть хочется. Понимала, что меня не подхватят на руки и от счастья кружить не начнут, но так остро я одиночество не чувствовала даже когда лежала в своей кровати и ночами напролет плакала.

– Ты помнишь в каком был настроении? Злой как…

– А чему мне было радоваться? Поговорить со мной у тебя времени не находилось, а с бухими ушлепками за город попереться – пожалуйста, – у него желваки ходить начинают. – Ты тогда уже знала о беременности и пила всё равно? – спрашивает жестко, буквально шипит.

– Я не пила, – мне так обидно становится за себя.

– Запах алкоголя в машине стоял. Не от меня же.

– Мне на брюки стакан опрокинули случайно, – от его претензий обида переходит возмущение буйное. – Я что дура по-твоему?

– Агат, успокойся, – перемещает руку мне на бок, ощутимо сжимает. – Ничего плохого я о тебе не думал. Блин. Я просто не ожидал, – проводит рукой по лицу, растирает. Меня при этом всё так же крепко держит. – Ближайшие пять-семь лет дети в мои планы не входили. Мы предохранялись всегда…

Я отчетливо слышу укор в свой адрес. Руку его отталкиваю от себя, шаг назад делаю.

– Я тебя ни к чему не обязываю, сказала только потому, что он от тебя, – голос дрожит, как и я вся. – Не хочешь, можешь с ним не общаться. И без тебя обойдемся! Но он уже есть. Что теперь делать? Я думаешь, мечтала родить в восемнадцать?

Степа прикрывает глаза, вздыхает.

– Агат, ты глупости сейчас говоришь, – произносит тихо, затем глаза открывает. – Нам обоим было хорошо. Мне, во всяком случае, точно, – в глаза смотрит. Серьезный. – Всю ответственность