Предатели. Ты лжешь - Анна Нест

Когда мы приходим в консультацию, я чувствую себя важной, словно весь мир вращается вокруг меня, словно я не просто беременная женщина, словно это чудо, что живет во мне, дает мне особую силу.

Я сижу на кушетке, смотрю, как Алексей ходит по коридору, нервно заглядывает в телефон, улыбается мне каждый раз, когда наши взгляды встречаются, и я знаю, что он волнуется, но это приятное волнение, такое же, какое испытываю я.

Мы здесь вместе, и я чувствую, что это наша новая глава, начало новой жизни, чего-то светлого, чистого, настоящего.

— Алиса, сейчас я попрошу вашего мужа выйти, — неожиданно говорит врач, отрываясь от бумаг.

Я моргаю, растерянно смотрю на нее, затем на Алексея, который тут же напрягается, сжимает губы, подходит ко мне еще ближе, словно чувствует, что что-то не так.

— А почему? — голос звучит твердо, я не хочу, чтобы он уходил, мне нечего скрывать, мне не нужны от него секреты.

Я чувствую, как воздух в кабинете становится плотнее, как врач на секунду опускает глаза, затем медленно вздыхает, складывает руки на столе и смотрит прямо на меня, так, как смотрят только тогда, когда собираются сказать что-то ужасное.

— Вы уверены, что хотите, чтобы он остался?

Я не знаю, почему, но в этот момент мне становится холодно.

— У меня нет от него секретов, — отвечаю я ровно, стараясь держаться, хотя внутри меня уже зашевелилось необъяснимое, липкое беспокойство.

Врач кивает, сжимает губы, затем кладет перед собой карту, открывает ее, проводит пальцем по строчке, будто перечитывает что-то важное, и наконец поднимает на меня грустный, выжидающий взгляд.

— Алиса… у вас ВИЧ.

Тишина.

Глухая, страшная, удушающая тишина, которая давит на уши, давит на грудь, заполняет собой все пространство, от которой хочется кричать, но я не могу даже дышать.

Я в ужасе смотрю на врача.

Ее слова звучат как-то неправдоподобно, неестественно, как будто это плохая шутка, как будто это ошибка, как будто это вообще не со мной.

— Что?..

Это все, что я могу выдавить из себя.

ВИЧ.

Эти три буквы разрушают всю мою жизнь за одно мгновение.

Я чувствую, как Алексей сжимает мою руку, но его пальцы теперь холодные, как лед, я слышу, как его дыхание становится прерывистым, и мне страшно даже посмотреть на него, потому что я знаю, что если увижу его лицо, я сломаюсь окончательно.

— Это… это ошибка, — шепчу я, но голос чужой, будто не мой, будто он исходит откуда-то извне, из какой-то другой реальности.

Врач качает головой.

— Это не ошибка, Алиса. Мы несколько раз проверили анализы.

Я хочу закричать.

Я хочу исчезнуть.

Я хочу проснуться.

Я хочу, чтобы этого никогда не происходило.

Но это реально.

Это правда.

Я умираю.

Глава 25

Алиса

Я чувствую, как комната вокруг начинает сужаться, как стены давят на меня, как воздух становится тяжелее, гуще, плотнее, словно его недостаточно, словно я нахожусь в каком-то замкнутом пространстве, откуда невозможно выбраться, словно кто-то сжимает мою грудную клетку железными тисками, и я не могу вдохнуть.

Я смотрю на врача, но ее лицо расплывается, становится размытым, и в голове крутится только одна мысль, снова и снова, будто сломанная пластинка:

«Это не может быть правдой. Это ошибка. Это просто ошибка.»

Но ее голос звучит четко, ровно, уверенно, и я понимаю, что ошибки нет.

— Алиса… — тихо произносит Алексей, и только тогда я вспоминаю, что он все это время здесь, рядом, что он слышал это вместе со мной, что он знает.

Я медленно поворачиваю голову, встречаю его взгляд, и в этот момент во мне поднимается такой страх, что мне хочется закрыть глаза, исчезнуть, раствориться, провалиться в темноту, лишь бы не видеть, как он смотрит на меня.

Но он не делает того, чего я так боюсь.

Он не отстраняется.

Не отдергивает руку.

Не делает шаг назад, не морщится, не отворачивается, не смотрит на меня с осуждением или отвращением.

Он держит меня крепко, его пальцы еще сильнее сжимают мои, и в его глазах нет злости, нет обвинения, нет ужаса.

В них есть страх.

Но самое плохое — в них есть жалость.

И именно она разрывает меня на куски.

Я не могу вынести этой жалости.

Я хочу, чтобы он кричал, чтобы он разозлился, чтобы он обвинил меня, потому что это было бы справедливо, потому что это можно было бы принять, с этим можно было бы бороться, но его тихое, испуганное сочувствие ломает меня сильнее, чем если бы он просто встал и ушел, захлопнув за собой дверь.

— Этого… не может быть, — мой голос чужой, тихий, пустой, словно принадлежит не мне, словно я наблюдаю за этим со стороны и никак не могу вмешаться.

Врач смотрит на меня с пониманием, но от ее доброты мне становится только хуже, потому что это значит, что она привыкла к таким реакциям, что она уже видела это тысячу раз, что я — не первая, кто услышал этот диагноз, и не последняя.

— Мы сделаем дополнительные тесты, чтобы определить вирусную нагрузку, посмотрим, какое лечение вам подойдет. Сейчас ВИЧ — это не смертельный приговор, с ним можно жить полноценной жизнью…

Но я уже ничего не слышу.

Я больше не в состоянии воспринимать слова.

Потому что моя жизнь, какой я ее знала, закончилась.

Я пытаюсь понять как, когда, откуда, но мысли скачут, разбиваются, я чувствую, как пульс грохочет в висках, и единственное, что остается во мне — это бездонная, жуткая, неизбежная пустота.

Я не плачу.

Я не могу заплакать.

Слезы словно застыли внутри, замерзли вместе со мной, вместе с этим кабинетом, вместе с Алексеем, который по-прежнему держит меня за руку, вместе с этим проклятым диагнозом, который теперь стал частью меня.

— Это все из-за… — начинает Алексей, но осекается.

Мы оба знаем из-за чего.

Я не хочу смотреть ему в глаза, потому что я не могу вынести того, что он знает, что я знаю, что мы знает.

«Ты сама разрушила свою жизнь.»

Но он не говорит этого вслух.

И мне становится еще больнее.

Я с трудом поднимаюсь с кушетки, мне кажется, что если я сделаю еще одно движение, то упаду, сломаюсь, исчезну, но я не могу