Блудная дочь - Галина Артемьева

– Готова? – спросила из-за ширмы врач, до этого что-то быстро писавшая.

Увидев голую пациентку, сидящую на смотровом кресле нога на ногу, врач позвала медсестру, чтобы и та полюбовалась интересным экземпляром. Обе медработницы рассвирепели, решив, что девица издевается над ними.

– Ты сюда что, играться с нами пришла? Ноги раздвигай и сюда л о ж и, – приказала медсестра, показывая на железные полукружья, назначение которых до сих пор было Полине непонятно.

Она послушно и торопливо улеглась, как приказали, чувствуя себя лягушкой, которую распластали на холодном прозекторском столе и вот-вот начнут безжалостно живьем вспарывать скальпелем.

Поля дрожала от холода кресла, от холода железа под коленками и от полной своей раскрытости и беззащитности.

Врач с хрустом натянула резиновые перчатки и объявила:

– Сейчас я введу тебе два пальца, – и показала два сложенных вместе пальца: указательный и средний. – Ты лежи и не дергайся, это гораздо меньше, чем половой член.

Полина не поняла, при чем здесь половой член и как можно сравнивать это жуткое кресло и их с Митей близость, но не успела додумать, как содрогнулась от сильной боли: пальцы в жесткой резине грубо проникли в нее, стали ввинчиваться до самой глубины, другая рука при этом безжалостно давила на низ живота.

– Больно! Больно! – вскрикнула Поля.

– Раз с мужчиной не больно, – задумчиво произнесла врач, не обращая внимания на стоны пациентки, но что-то сосредоточенно нащупывая. – Раз с мужчиной не больно, то и сейчас тем более говорить не о чем. Матка увеличена. Беременность есть.

Впервые Полина испугалась при мысли о беременности. Ей стало совсем жутко, когда врач приказала:

– Марь Пална, дай-ка мне расширитель.

И медсестра быстренько подала громадную железяку со стола с «орудиями пыток».

Казалось, что эта холодная металлическая штука проткнет ее насквозь. Полина рыдала от боли и унижения. Она хотела оттолкнуть врача, вытащить из себя жуткую штуку и бежать отсюда без оглядки. Но от них уже было некуда деться.

– Руки, руки ей держи, – говорила врачиха Марье Палне, ковыряя Полины внутренности.

По-бабьи сильная медсестра, как наручниками, сковала ей руки и вполне добродушно заворчала:

– Ты что ж это? Любишь кататься – люби и саночки возить. Тебя небось на силу никто не брал, сама в постели развлекалась, а теперь, вон, запрыгала из-за такой ерунды.

Врач поддержала, не переставая причинять пациентке неимоверные страдания:

– Если ты сейчас, на обыкновенном осмотре, так дергаешься, то что же на аборте будет?

– На каком аборте? – сквозь рыдания прокричала Полина.

– Оставить думаешь? – так же равнодушно спросила врач, заканчивая осмотр. – А брак зарегистрирован?

– При чем здесь это? Нет… – не могла унять плача будущая мать.

– Эх, нищету плодить… – пробормотала медсестра, отпуская руки девушки.

– Почему нищету? – не поняла та.

– А кто не нищету, к нам не ходят, – пояснила сердобольная женщина, – в других местах лечатся.

Пока Полина торопливо одевалась, все еще чувствуя внутри оскорбительный холод железа, врач быстро изложила ей правила поведения беременной женщины. Сильнее всего пугала перспектива ежемесячного профилактического осмотра в этом самом кабинете.

– И каждый раз на этом?… На кресле? – передергиваясь от отвращения, спросила она.

– А это уж как будет нужно. Ничего, привыкнешь. Налазаешься еще по креслам этим за всю женскую жизнь. Лиха беда начало, – провожал Полину голос медсестры.

Поля не знала своих прав, не знала, что может отказаться от осмотра на кресле, что может пойти к другому врачу, если этому почему-либо не доверяет. Поэтому просто решила: до родов ноги ее не будет ни у каких врачей.

Ей нужно было поделиться пережитым. Чтобы рассказать Мите, и речи не было: стыдно. К тому же вдруг и он скажет это мерзкое: «нищету плодить» или что-то в этом роде? Впервые она с темным страхом подумала о будущем. Впервые поняла, что совсем не обязательно все должно быть у нее легко, приятно, счастливо, удачно.

Она поехала к подруге и рассказала ей все.

– Ну ты и дура, что в консультацию поперлась, они теперь от тебя не отвяжутся, домой твоим звонить будут: «Ах, беременная такая-то не пришла в положенный день на осмотр, ах, срочно подайте нам эту беременную, ах, из-за таких, как она, рождаются в многострадальной России дети-уроды»… – сердито изображала подруга, но, видя заплаканную физиономию Поли, тут же принялась утешать:

– Ну а в принципе, чего раскисать-то так? Врачиха как врачиха. У меня вон весной было воспаление придатков, я на полусогнутых приплелась в консультацию, а у нас там такая лошадь сидит громадная, двухметровая крашеная блондинка, не баба, а просто трансвестит настоящий, так она мне диагноз поставила, что это мне за грехи, представь! Небось уверовала недавно и теперь собственные грехи за чужой счет отмывает. Так вот: велела читать молитвы сорок дней по три раза в день и голубей кормить, потому что они – носители святого духа.

– Не может быть! – развеселилась Полина.

– Еще как может! Вот: молитвы она дала. Храню на память.

– А лекарства? – поинтересовалась Поля, отвлекаясь совсем от собственных бед.

– А как же! Предлагала купить у нее травяной чай, освященный. Только я отказалась.

Поля разглядывала текст молитвы, аккуратно выписанный на бланке рецепта твердой рукой врача, всю жизнь занимавшегося абортами.

– Ну и как? Полегчало после визита?

– Вечером температура 39, орала от боли, меня на «Скорой» в больницу, там и лечили. Всю попу антибиотиками искололи, живого места не было.

– А на кресле смотрели?

– Естественно. А ты что думала? Ну, видишь, жива. И ты живая осталась. Не кисни. Куда ж денешься?

Легко было сказать «не кисни». А у Поли будто что-то сломалось внутри. Кончилось ее безмятежное счастье.

Она даже подумать боялась, как будет рожать, как окажется полностью во власти сегодняшних врача и медсестры. Она так и видела, как эти, из консультации, грубо распластывают ее на столе, а она уже с огромным животом, уродливая, беспомощная.

– Может, и вправду сделать этот… аборт? – даже про себя она произнесла жуткое слово с отвращением. И все-таки продолжала додумывать:

– Найду другого врача, сделают под общим наркозом. И все. И сразу свобода. И конец страху.

А что же любовь? И ребенок – подтверждение их с Митей полного счастья?

Но время для принятия решения еще оставалось. Еще можно было об этом не думать. Хотя бы пару недель.