Во власти греха 2 - Ния Экс

— Соня, — мать попыталась вмешаться. — Может, ты сядешь, успокоишься…

— Нет, мама, я не сяду! — я перевела взгляд на отца. — Папа, ты зачем его вообще впустил?

Отец сидел, сложив руки на столе, и смотрел на меня с выражением, которое я не могла прочитать. Военная выправка, седые виски, морщины на лбу. Он вздохнул.

— Софья, сядь, — сказал он спокойно.

— Папа!

— Сядь, я сказал.

Я села и то, потому что в глазах помутнело. Плюхнулась на табурет, массируя виски прямо напротив Никиты, который смотрел на меня с такой надеждой, что мне захотелось запульнуть в него тарелкой борща. Вот же сволочь праведная!

— Никита пришёл к нам сегодня, — начал отец. — Он рассказал всё. Про свои сомнения. Про свою веру. Про то, как он ошибался. И про то, что хочет всё исправить.

— Исправить? — я чувствовала, как голос срывается на фальцет. — Он хочет исправить то, что два года меня мурыжил? Что нажаловался тебе, как маленький сосунок?

— Соф, — Никита протянул ко мне руку, но я отдёрнула. — Я знаю, что был неправ. Я молился. Я просил прощения у Господа. И я хочу, чтобы мы начали всё заново. По-настоящему. С чистого листа.

— С чистого листа, — повторила я. — Никита, у тебя под подушкой лежали трусы моей лучшей подруги! Какой, на хрен, чистый лист?!

— Софья! — рявкнул отец. — Не выражайся так при матери!

— А что мне делать, папа?! — я вскочила. — Он пришёл в мой дом, сидит за моим столом, пьёт мамин компот, ест ее борщ и говорит, что хочет на мне жениться! После того, как… как…

Я не могла и слова вымолвить. Слёзы душили меня, и я ненавидела себя за них. Ненавидела Никиту за то, что он заставил меня плакать. Ненавидела отца за то, что он слушает этого церковного клоуна.

— Дочь, — мать подошла ко мне, обняла за плечи. — Дочь, успокойся.

— Мама, ты что, тоже за него? — я посмотрела на неё.

— Я за то, чтобы ты была счастлива, — ответила она. — И если ты скажешь, что не хочешь замуж за Никиту, никто тебя не заставит. Но выслушай его. Хотя бы выслушай.

Я снова села под напором мамы. Сжала кулаки под столом, впиваясь ногтями в ладони.

— Ну. Выкладывай, — процедила я.

Никита сглотнул, демонстративно поправил ворот рубашки. Я заметила, что он нервничает — его пальцы дрожат, на лбу выступила испарина. Но не смотря на этот ангельский внешне вид, мне на секунду померещились дьявольские рога у него за макушке.

— Я люблю тебя, Софья, — отчебучил Колокольников. — Я понял это, когда ты ушла от меня. Когда я остался совсем один. Когда понял, что могу потерять тебя навсегда, и я не могу без тебя прожить и дня. Я молился. Я просил знака. И знак пришёл.

— Какой знак? — я чувствовала, что сейчас или засмеюсь, или заплачу.

— Я увидел сон, — он говорил вдохновенно, как на проповеди. — Мне явился ангел. Он сказал, что я должен бороться за тебя. Что наша любовь — это не грех, а дар. Что мы должны быть вместе. Перед Богом и людьми.

— Ангел? — переспросила я. — В трусах твоей полюбовки?

— Софья! — рявкнул отец.

— Что?! — я повернулась к нему. — Папа, он мне про ангелов рассказывает, а сам… а сам…

Я замолчала, потому что поняла: сейчас не время. Не время объяснять папе, чему именно Никиту учила моя экс-подруга. Не время распространяться о новом ухажере, на которого я так скоро переключилась, и что хочу жить с Греховным. Не время вообще что-либо говорить.

— Никита, — я посмотрела на него. — Скажи честно. Ты хочешь жениться на мне, потому что любишь? Или потому что твоя церковь требует, чтобы у священника была жена?

Он побледнел.

— Нет, я просто… Я… я люблю тебя.

— Ты любишь меня или ты любишь идею того, что у тебя будет жена? — я не отступала. — Ты любишь меня или ты любишь моё тело, которое так долго не давалось тебе? Ты любишь меня или ты просто не хочешь проиграть кому-то другому?

— Соня…

— Отвечай, Никита.

Он молчал. Смотрел на меня, и в его глазах я видела что-то такое, от чего мне стало страшно. Не за себя. За него. Потому что он не знал ответа. Он никогда не знал ответа.

— Я… я не знаю, — прошептал он. — Я думал, что знаю. Но когда ты ушла… я понял, что вообще не знаю ничего.

Тишина повисла над кухней. Мать отвернулась к плите. Отец задумчиво смотрел в окно и курил. Никита сидел, опустив голову, и его плечи дрожали.

— Тогда зачем ты здесь? — спросила я тихо.

— Потому что я хочу знать, — он поднял голову, и в его глазах блестели слёзы. — Я хочу знать, что я чувствую. Я хочу знать, есть ли у нас шанс. Я хочу… я хочу попробовать быть нормальным. Не святым. Не грешником. Просто… просто мужчиной, который тебя любит.

Я в упор смотрела на Никиту, и не узнавала. На его рыжие волосы, на веснушки, на дрожащие руки. И вспоминала Демьяна. Его наглую ухмылку. Его черные татуировки. Его губы, которые шептали: «Я хочу тебя». И то, как он сказал: «Я люблю тебя». Без ангельских песнопений и знаков из сновидений. Просто — люблю.

— Никита, — я встала. — У тебя нет шанса.

Он посмотрел на меня. Мать обернулась. Отец повернулся от окна, приподняв седую мохнатую бровь.

— Потому что я люблю другого, — сказала я.

— Кого? — спросил отец, и в его голосе послышалось что-то опасное.

— Ты его не знаешь, — ответила я. — Но он хороший. И он тоже любит меня.

— Софья, — отец встал. — Что он за человек? Где вы познакомились? Чем занимается?

— Папа, я всё расскажу. Но не сейчас. И не при Никите.

Я взглянула на бывшего парня. Он сидел, сжавшись, и выглядел таким маленьким, таким потерянным, что мне стало почти жаль его. Почти.

— Никит, — сказала я. — Иди-ка домой. И больше сюда не приходи.

Он поднялся, взял Евангелие, поправил рубашку. Посмотрел на меня, на отца, на мать. Поклонился.

— Простите, — сказал он. — Я, наверное, зря…

— Иди, Никита, — мягко сказала мать. — Иди, милый.

Он вышел. Я слышала, как хлопнула входная дверь, как его шаги затихли на лестнице. И только тогда позволила себе выдохнуть.

— Софья, — отец подошёл ко мне. — Кто он?

— Папуль, я устала, — я села на стул, чувствуя, как силы покидают меня. — Можно я завтра всё расскажу?

— Нет, — отец сел напротив. — Нельзя.

Я посмотрела на мать. Она стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле, и делала вид, что не слушает.