Аргентинское солнце - Индия Грэй

— Не желаете ли вина, леди Тэмсин Калтроп?

Тэмсин слегка кивнула стюарду, подавив в себе вспышку раздражения. Он налил бледно-золотистое вино в два высоких бокала.

Они летели уже около часа, но, несмотря на роскошь, царившую в салоне частного самолета Алессандро, Тэмсин ощущала нервозность и тревогу. Все это время она листала какой-то глянцевый журнал, но не видела в нем ни строчки. Алессандро, сидя напротив нее, изучал протокол собрания акционеров.

Стюард, поклонившись, удалился, и Тэмсин подняла свой бокал.

— Пожалуйста, скажи своим служащим, чтобы они не называли меня «леди Тэмсин Калторп», — резко произнесла она. — Я никогда сама не называю свой титул и предпочитаю, чтобы другие обращались ко мне просто по имени.

Алессандро оторвался от протокола акционеров.

— Конечно. Как пожелаешь…

Лицо его было совершенно невозмутимым, но почему Тэмсин показалось, что в голосе его прозвучала насмешка? Раздражение, которое копилось в ней последний час, стало выплескиваться наружу, как кипящее молоко.

— Для тебя это проблематично?

Алессандро откинулся на спинку кресла — расслабленно и непринужденно, — но взгляд, который он кинул на нее, был острым и пронизывающим.

— Нисколько, — произнес он спокойно, отложив документы в сторону и развернув белоснежную салфетку. — Мне показалось несколько… забавным, что ты вдруг захотела не афишировать свои аристократические связи.

— Забавным? В каком смысле — забавным?

Алессандро неторопливо отпил вино.

— Ты открыто пользуешься своим именем, когда тебе надо что-то получить.

Снова появился стюард, на этот раз с двумя фарфоровыми блюдами в руках. На них лежали бледно-розовые лобстеры и изумрудные листья салата. Тэмсин сдержала гнев, который мгновенно взбурлил в ней.

— Я люблю свою семью и горжусь своим происхождением. Но я никогда не использовала свое имя для того, чтобы пробить себе дорогу в профессиональную жизнь. Ты не веришь мне?

Алессандро лениво нацепил на вилку листок салата и улыбнулся.

— Не совсем. Ты, наверное, предпочитаешь верить, что жизнь твоя — такая же, как у всех. Но происхождение твоей семьи…

Она скептически хмыкнула.

— Какой же ты лицемер! Мы находимся сейчас на борту твоего собственного самолета! И что ты знаешь о «жизни, как у всех»?

Алессандро напрягся.

— Разница состоит в том, — сказал он с тихой яростью, — что я заработал его. Я заработал все, что имею. Я пришел из ниоткуда, помни об этом.

— Как скажешь, — сказала она, слизывая с пальца майонез. — Значит твое происхождение так же повлияло на твою жизнь, как мое происхождение — на мою.

— Неправильно. У меня нет никакого «происхождения».

Голос его был жестким, в нем звучала угроза. Но Тэмсин проигнорировала ее.

— У всех есть «происхождение». И у тебя, конечно, тоже.

Он улыбнулся ей ледяной улыбкой.

— В твоем мире это так, но история моей семьи закончилась тогда, когда мне было пять лет. В тот год, когда меня привезли в Англию.

— А почему тебя привезли туда?

Алессандро взглянул в иллюминатор — в голубую бесконечность неба.

— Аргентина тогда была неспокойной страной, — произнес он невозмутимым тоном. — В ней царила вооруженная диктатура. Моего отца и дядю арестовали за участие в профсоюзном движении, и мать боялась, что за нами тоже скоро придут.

Она была наполовину англичанка, со стороны отца, и на следующий день после того, как отца арестовали, нашла способ увезти нас в Англию. С собой мы не взяли ничего.

— А что случилось с твоим отцом?

Яркий и чистый солнечный свет, проникший сквозь иллюминатор, залил лицо Тэмсин, отчего ее кожа стала золотистой. Глаза ее были холодными и зелеными, как луга Англии, и Алессандро показалось, что взгляд ее пронзил его насквозь.

— Никто не знает. Он стал одним из тысяч «пропавших без вести»: не числится в списках ни живых, ни мертвых.

— Это ужасно, — тихо произнесла Тэмсин. — Ничего не знать…

Алессандро пожал плечами.

— По крайней мере, у меня остается надежда, что он жив. — На его лице появилась горькая улыбка. — К сожалению, у матери было совсем другое мнение. Очень скоро она снова вышла замуж — за мужчину, у которого служила домохозяйкой в Оксфордшире.

— О… Ей, наверное, было нелегко.

Алессандро потер рукой лоб. Конечно, он понимал, что Тэмсин Калторп смотрела на всю эту ситуацию глазами его матери.

— Возможно, — сказал он безразличным тоном. — Но в конце концов, она стала вести себя так, будто прошлого вообще не существовало. Я был единственным напоминанием о нем. Поэтому в скором времени меня отправили в «тюрьму»: английское привилегированное частное учебное заведение для мальчиков.

Слушая его, Тэмсин машинально вертела в руках бокал, но при последних словах она поставила бокал на столик и накрыла своей рукой его руку. Ее прикосновение, казалось, обожгло Алессандро.

— Я очень сожалею, — сказала она тихо.

Шесть лет он жаждал услышать эти слова, но ирония ситуации заключалась в том, что он не мог понять — о чем она сожалеет? О предательстве его матери или о своем предательстве? Он убрал свою руку.

— Сомневаюсь в этом, — криво усмехнувшись, сказал Алессандро и встал.

Он был не прав. Тэмсин сожалела. Очень сожалела.

Сожалела о том, что согласилась поехать с ним, сожалела о том, что вообще когда-то встретила его.

Вздохнув, она взглянула в иллюминатор, в сине-голубую бездну неба. Под ними простирался Атлантический океан — того же цвета, что и небо. Устало вздохнув, Тэмсин посмотрела на журнал, который лежал у нее на коленях, и в сотый раз прочитала одну и ту же строчку. «В следующем сезоне будет моден камуфляж».

Очень кстати, подумала она и непроизвольно зевнула, прикрыв рот рукой.

— Ты устала. — Она вздрогнула, когда голос Алессандро нарушил долгое молчание. — Иди спать. Ты знаешь, где находится спальня?

Выпрямив спину, Тэмсин усиленно заморгала глазами.

— Со мной все в порядке. Я не хочу спать. Это твоя спальня, ты сам иди и поспи.