Окровавленные руки - Аделаида Форрест

У нее не было выбора.

Шестая

Айвори

Глубокий вдох, который я сделала перед тем, как открыть входную дверь, было недостаточно, чтобы подготовить меня к буре дерьма, в которую мне предстояло попасть. Я знала это.

Но больше ничего нельзя было для этого сделать.

Отец резко распахнул дверь, схватил меня за шею сзади и с содроганием притянул в свои объятия.

— Господи. Господи, черт возьми, Христос всемогущий, — пробормотал он мне в макушку.

— Папа, я в порядке, — бормочу я, прижавшись к его груди. Прижатие его рубашки к моему лицу заглушило мой голос, почти задушив меня.

— Ну, по крайней мере, смерть от объятий лучше, чем быть расстрелянным, — пошутила я, и откуда-то из дома до меня донесся вздох матери.

Как она меня услышала, я никогда не узнаю. У женщины повсюду были глаза и уши.

— Айвори Леонора! — воскликнула она, и я, даже не имея возможности ее видеть, поняла, что она в гневе прижала руку к груди. В ней не было ничего, кроме драматизма.

— Это правда, — заявила я, пихая отца, пока его руки не оторвались. Даже в 59 лет мужчина был в лучшей форме, чем большинство 40-летних мужчин, из-за собственной неспособности сидеть на месте. Сколько раз я слышала, как он говорил — Время простоя — это время, потраченное впустую, в моей юности заставило бы большинство его приятелей из ВВС съежиться.

Руки моей матери сомкнулись вокруг меня, как только я смогла спокойно вздохнуть, и я вздохнула. Я не могла винить их за беспокойство. Увидеть в новостях свою дочь, когда полиция вывела ее из банка после вооруженного ограбления, большинству родителей не пришлось пережить.

Я перезвонила им перед тем, как идти к Маттео домой, чтобы убедиться, что они знают, что со мной все в порядке, как только я поняла, что я была в новостях. Тем не менее, все это казалось гораздо более травмирующим для них, чем для меня, и я была той, кто смотрел в дуло пистолета.

— Моя малышка, — плакала она, и слезы заливали мое плечо, на которое она положила лицо. Я была выше мамы, даже когда не носила каблуков. Отправившись прямо к ним домой на ужин после встречи с Маттео, я не переоделась из своего наряда, чтобы произвести впечатление на бывшую.

Хотя я пожалела, что оделась, чтобы произвести впечатление.

Как много.

Я стряхнула с себя тревогу, охватившую меня. Утром я придумаю, как справиться с угрозой Маттео, потому что не было никакой возможности обдумать это, пока мой отец смотрит на меня.

Там, где моя мама видела все, что происходило, мой отец видел каждую мысль в моей голове.

Можно с уверенностью сказать, что в подростковом возрасте мне ничего не сходило с рук. Ну, за исключением одного раза, когда Маттео был в моей постели в старшей школе. После этого опыта я несколько лет шла прямо и узко, пока не закончила учебу. После этого, ну, это была другая история.

Отец прочистил горло. — Хорошо, Алиса, ты уже достаточно избаловала ее. Впусти девушку в дом.

— Я? Ты задушил ее! — Мама запротестовала, но ее руки смягчились и наконец отпустили меня. Со стоном я ушла в дом, оставив их в их собственном подъезде, чтобы препираться, как обычно. У них была особая любовь, любовь, которую люди мечтали найти. Это не означало, что они не были настолько саркастичны друг с другом, насколько это возможно, прежде чем они стали целоваться и грубить.

Мне не нужно было быть рядом для этой части.

Жареный цыпленок мамы стоял на гранитной стойке, ожидая, пока она перенесет его на огромный дубовый стол в столовой. Я схватила его и передвинула, и звуки их споров отошли на задний план, когда юмористические подколки друг друга начали превращаться в привязанность. К тому времени, как они прошли на кухню, я уже вытаскивала листовую капусту из кастрюли и клала в одну из маминых сервировочных тарелок.

— О, дорогая, тебе не нужно было этого делать. Я бы использовала белую миску, — сказала она, подходя и вынимая макароны с сыром из духовки.

— Конечно, — фыркнула я. — Если бы я использовала белую миску, ты бы предпочла оранжевую. Все, что противоречит тому, что я выбираю, противоположная женщина.

Она фыркнула на меня и начала возражать. — Я не..

— Женщина, ты самый противоречивый человек на планете, — объявил папа, отодвигая свое место во главе стола. — Кого, черт возьми, волнует, в какой миске еда? Ты тоже начнешь ее фотографировать?

— Честно говоря, Мартим. Эти вещи имеют значение, — Я заняла место справа от папы, обслуживая себя и слушая, как он сплетничает о том, какая стюардесса переспала с его вторым пилотом. Судя по всему, это был настоящий скандал — ведь женщине было 26 лет, а пилоту — за 50. Обычно я делала вид, что слушаю, как он говорит, как девочка-подросток, но в тот день, учитывая все, что произошло, моя голова просто не интересовалась его пустыми сплетнями. Я ковырялась в еде, почти не ела и обдумывала, что буду делать с Маттео на следующий день, несмотря на свое решение на время забыть о нем.

— Хорошо, что волнует тебя? — спросил папа.

— Что ты имеешь в виду? — пробормотала я, выходя из транса и запихивая в рот кусочек жареного цыпленка.

— Кажется, ты была в порядке насчет ограбления, мой маленький воин, — поддразнил он, протянув руку и ущипнув меня за щеки. Я показал ему язык. — Так почему ты сейчас такая в своей голове?

Я вздохнула, бросила курицу на тарелку и закусила уголок рта, обдумывая, какую историю рассказать родителям о Маттео. Я бы ни за что не призналась, что ходила туда, особенно потому, что его знал преступник.

— Я разговаривал с Маттео, — неопределенно ответила я.

Моя мать замерла, и я взглянула на отца, чтобы увидеть, как он нахмурил брови. У меня не было иллюзий, что он не знал, что я имела в виду, Маттео, поэтому я знала, что его следующий вопрос был его попыткой дать мне время переосмыслить ход нашего разговора. — Маттео, кто?

— Знаешь, Маттео Белланди. Из старшей школы.

Я пожала плечами, как будто обсуждение мальчика, который заставлял меня плакать перед сном в течение нескольких недель, могло быть случайным событием.

— А где ты его видела? — спросила мама, она положила в рот немного зелени, пережевывая ее так, как будто она нашла их неприятными, но в том, что Маттео ей был противен, сомнений не было.

— Я не видела, — я