Преданный друг - Юлия Леру

— Как думаешь, как это будет? — спросила Ника, все еще находясь во власти раздумий.

Егор ответил не сразу; она почувствовала, как он отстранился и, повернув голову, увидела, что он смотрит в направлении колеса.

— Не знаю… — ответил серьезно, будто на самом деле обдумав все варианты. — Но точно не так, как сейчас.

— Не так? Неужто и у нас тоже все будет не так? — поддразнила она, как делала всегда, когда он становился слишком задумчивым и «взрослым».

— А у нас тем более, — заявил Егор уверенно.

Мимо них прошествовала небольшая толпа: смеющиеся нарядные девушки в туфлях на модных платформах, с обвитыми фенечками запястьями, которые так старательно демонстрировали блузки с короткими рукавами. Ника потрогала кончиками пальцев свою фенечку — широкий браслет из бисера, охватывающий правое запястье. Замысловатый узор из оранжевых, синих и черных бисеринок она нашла в журнале мод, который выписывала мама Егора, а леску взяла из папиных запасов.

Одноклассницы выплетали на браслетах имена своих «мальчиков» и носили их так, чтобы эти имена видел каждый. Нике казалось это глупым. Разве можно забыть имя того, кого любишь? И вообще, какое кому дело до того, что ее парня зовут Егор?

— А вдруг ты найдешь себе кого-нибудь другого, посимпатичнее и похрабрее, в своем мединституте, — нерешительно озвучила она свои страхи, когда девушки прошли. — И тогда у нас все точно будет по-другому.

Егор сразу же наклонился ближе, прислонился щекой к ее виску, крепче сжал ее плечи и руки в своих руках.

— Не надо мне никого ни симпатичнее, ни храбрее, — сказал ей так же, как и обнимал: твердо и уверенно. — Ника, рыжик ты мой. Мне только тебя надо. Со всеми твоими страхами, застенчивостью, неуверенностью и… даже с этими волосами, которые постоянно лезут мне в рот.

Ника тихо засмеялась, и смех Егора вторил ее смеху.

— Никогда не думал, что смогу девчонке говорить такие слова, — признался он немного времени спустя, когда они уже нацеловались вдосталь и шли к Никиному дому. — А с тобой они так легко приходят на ум…

Он все-таки смутился, так что быстро переменил тему:

— Так ты идешь на выпускной, мы договорились, да?

— Да, — сказала она, пряча счастливую улыбку. Спохватилась. — Если хочешь, я пришлю тебе фотографию, чтобы ты посмотрел. Попрошу в салоне распечатать еще одну и отправлю.

— Да пока она дойдет до Одессы, я уже вернусь, — сказал Егор, вздыхая. — Приеду, тогда уже посмотрю. Но я тебе постараюсь позвонить на следующий день. У бабушки межгород точно подключен, она должна разрешить.

— Жалко, что по телефону нельзя фотографию переслать, — посетовала Ника.

— Жалко, — согласился Егор.

* * *

Он уехал, оставив в ее руках тепло своих рук, а в сердце — тоску, которая оказалась таким неприятным ощущением, что Ника снова перестала есть и начала терять килограммы. К счастью, до выпускного от отъезда Егора оставалось всего две недели. Платье лишь стало чуточку свободным. Одноклассницы Ники, которые, конечно же, все замечали, с легкой завистью в голосе начали расспрашивать ее, как она ухитрилась так быстро похудеть.

Ника от таких расспросов терялась.

Она сверкала на выпускном, и теперь уже бывшие одноклассники и даже мальчики из параллельного класса наперебой приглашали ее на танец на официальной части вечера и лезли с просьбами «сфоткаться» в обнимку в кафе, куда класс перебрался после того, как эта часть закончилась. Родители заняли школьную столовую и тоже намеревались отрываться до утра. Не пошла только мама — не хотела оставлять папу одного. Но на официальной части она была и почему-то то и дело рвалась поправить Никину высокую прическу, которую они сооружали два битых часа при помощи кучи шпилек и невидимок, и все повторяла, что ей прямо не верится, что у нее такая красивая и взрослая дочь.

В большом зале «Ромео» — единственного в деревне кафе, где, как это водится, справлялись и выпускные, и свадьбы, и юбилеи и даже иногда собирались поминки, был выключен свет и только большой шар, висевший над потолком, разбрасывал по полу круглые цветные пятна. К трем часам ночи Ника успела выпить три бокала шампанского, натереть новыми туфлями мозоль на большом пальце, станцевать, смеясь и спотыкаясь, один медленный танец с Лавриком, который тоже сегодня был чудо как хорош, и вернулась за стол в малый зал, где разговоры уже стали совсем вялыми, чтобы немного посидеть и прийти в себя.

Она еще никогда не чувствовала себя так… навеселе. Голова казалась ясной, но язык слегка заплетался, как и ноги, и собственный смех казался Нике каким-то чужим и слишком громким.

Девчонки за столом хихикали в бокалы с шампанским и пахли табаком — многие к одиннадцатому классу начали курить, хоть и отчаянно скрывались от родителей и учителей. Кое-кто уже даже целовался — к ним прибились мальчишки из параллельного класса, и с ними, как водится, было гораздо веселее, чем со своими, которых все знали, как облупленных. Никто не обращал на этих целующихся внимания. Все были уже хорошо пьяны.

Бурцев и Лапшин, два друга-лоботряса, успели притащить откуда-то коньяк и теперь наливали его в сок всем подряд, ухохатываясь над своей остроумной выдумкой и едва не падая от этого хохота лицами в девичьи декольте и салаты.

— Зиновьева! Айда с нами коньячка за здоровье! — Сашка, не спрашиваясь, подал ей рюмку с коньяком, и Ника осушила ее залпом, вызвав дружные одобрительные крики, и даже не закашлялась, хотя жгло огнем.

— На брудершафт! — восхищенно заорал сзади них Бурцев, и Лапшин вдруг наклонился к ней, жарко дыша, схватил за плечи и ткнулся губами куда-то в щеку, когда Ника едва успела отвернуть от поцелуя лицо.

— Да ладно тебе, Зиновьева, мы никому не скажем! На брудершафт!

Но Ника уперлась ладонями Сашке в грудь и отталкивала его изо всех сил.

— Отвали от нее!

Неизвестно откуда взявшийся Лаврик отшвырнул Лапшина от Ники, и тот сбил с ног Бурцева и упал на него сверху, снова вызвав всплеск гогота за столом.

— Да ты офонарел, Князь! — моментально завелся тот, пытаясь выбраться из-под пыхтящего на нем здоровяка Лапшина. — Офонарел, я тебя спрашиваю, или чё?

— Пошли отсюда, — но Лаврик будто не слышал и будто был совсем трезвым, хотя произносил слова как-то слишком медленно и старательно, как будто учился говорить. — Ника. Давай, вставай.

«Как он может быть трезвым, если качается вместе со стенами?» — подумала Ника и захихикала, выбираясь из-за стола.

— Ты только не говори Егору, — взмолилась она,