Ангел-мечтатель - Ирина Буря

Во-вторых, нехорошо оставлять ее без достаточного запаса этой пищи — с него самого станется увлечься идеей воплощения обычного проекта в один рекордно короткий присест, если уж разнообразить его нельзя.

В-третьих, незачем ускорять этому бездельнику переход в очередные тепличные условия — с него станется окончательно уверовать в свою непогрешимую исключительность.

В-четвертых, … что-то у него руки и ноги будто свинцом налились …

Первый после Творца попытался вспомнить, когда он в последний раз так уставал.

Никогда — содрогнулся он от леденящей мысли. Нет, для мысли ощущение было слишком ярким. Настолько ярким, что проникло даже через опущенные веки …

Он резко открыл глаза — и тут же снова зажмурился от слепящего солнечного света. Над ним тонко звякнули колокольчики сдавленного смеха Лилит, и он снова дернулся от очередной порции холодных капель на разгоряченном под солнцем теле.

Ну, понятно — мир проснулся и снова взялся за свое. А почему он так быстро проснулся? Да еще и так внезапно? Первому случалось задерживаться на своей планете до темноты, а вот приход дня он наблюдал всего пару раз, но отлично запомнил, как проступали — как будто прорисовывались — черты лица спящей Лилит в постепенном переходе от глубокой, почти черной, синевы к яркой голубизне неба.

Он, что, заснул?!

Одним рывком Первый сел. И тут же прикусил зубами некий утробный звук, рвущийся наружу.

У него болело все. Нет, теоретически он знал о сложном строении своего тела — сам такие же для первородных набрасывал. Но теперь он просто физически ощущал каждую из его частей — скованных, одеревеневших и наполненных мучительной ноющей болью.

Это был уже не дискомфорт — это была уже полная дисфункция прежде безукоризненно жизнеспособного организма.

Такой враждебности он от своего мира не ожидал. Как теперь пищу собирать? Как теперь собрать ее много и быстро?

До потока он доковылял, усилием воли выбрасывая одну ногу вперед, подтягивая к ней другую и придерживая руками все остальное. Чтобы не рассыпалось.

Вода снова сделала свое дело, расправив его скрюченное тело и склеив его заново. Лилит игриво кружила вокруг него, заманивая вглубь потока, но Первый решил не рисковать — не исключено, что мир обессилил его накануне, чтобы сплавить сейчас прямо в бескрайние водные просторы. Такое усовершенствование пищевой цепочки тамошних обитателей Первого не устраивало.

На берег он выбрался деревянным, но все же шагом.

Нормальный … почти нормальный шаг вернулся к нему, когда они с Лилит углубились в заросли. В подготовленные им тела первородных жизнь вдыхал Творец — его же вернула к жизни кипящая злость. На Творца и на его собственное создание. С Творцом все понятно — он твердо вознамерился доказать своему вечному оппоненту незыблемость основополагающего закона о невмешательстве в уже реализованные проекты. Но с какой стати созданный Первым шедевр тому подыгрывает? Он же задумывался и реализовывался как полная противоположность устаревшим и закоснелым догмам!

Не бывать этому. Первый был произведен на свет, чтобы в споре с ним рождалась истина. Победить его в этих спорах даже Творцу ни разу не удалось, а уж его собственному созданию придется идти с ним и на контакт, и на компромисс.

С этого дня началось настоящее погружение Первого в его своевольный и строптивый, уникальный мир.

Мир сопротивлялся — Первый заходил с другой стороны.

Мир выставлял ему преграды — Первый проделывал в них лазейки.

Мир подстраивал ему ловушки — Первый выуживал из них приманки.

Мир загонял его в тупик — Первый находил из них выход.

Давно уже не испытывал он такого удовольствия! В их схватках с Творцом тот всегда рано или поздно начинал авторитетом давить, а в этом мире Первый нашел, наконец, равного себе противника — и по упорству, и по изобретательности.

Деревьев с плодами им с Лилит вдруг стало встречаться больше, и ветви их прямо гнулись от приманки — оставалось только руку протянуть и потрясти их, чтобы затем беспрепятственно собрать рухнувшую на землю добычу.

Грозные конусы на игольчатых деревьях пару раз все же подкараулили его — но от одного он увернулся, а другой оказался совсем не тяжелым и вовсе не похожим на своих собратьев наверху. Он был весь какой-то растрепанный: коническая форма в нем угадывалась, но от нее во все стороны торчали мелкие чешуйки.

Впоследствие выяснилось, что эти конусы входят в пищевую цепочку снующих в кроне деревьев птиц. Первый взобрался туда, чтобы проверить, не подойдет ли спрятанная под чешуйками пища для Лилит — и случайно наткнулся на другой ее источник.

Поначалу светло-серо-зеленые, чуть вытянутые шарики, которые он обнаружил в куче прутьев, приткнувшейся на одной из веток прямо у ствола, показались ему совершенно бесперспективными. Шарик треснул у него в руках, облив пальцы прозрачной клейкой жидкостью с желтыми разводами. Спуститься с дерева с остальными, не повредив и их, не представлялось возможным — но не для Первого. Захватив всю кучу прутьев одной рукой и придерживаясь другой для вида за ствол, он мягко спланировал на землю.

Содержимое шариков Лилит понравилось — он даже не удивился. Мир определенно прятал самые привлекательные для нее источники пищи в самых недоступных местах.

Как те оранжевые монстры — которые, казалось, выросли с тех пор, как они заметили их. Вглубь земли выросли, разумеется, и цеплялись за нее с соответсвенно возросшей силой — но вместе с ними разрослись и пучки зелени, которыми они маскировали свое местоположение. Оказалось, что расстаться со своей маскировкой им сложнее, чем с землей. Особенно после того, как Первый разрыхлил ее палкой, разумно предположив, что та прочнее его пальцев.

Глава 9.3

После этого открытия в земле обнаружилось много других скрытых плодов.

Иногда, впрочем, мир подсовывал им источник пищи прямо под нос — маскируя его, словно в насмешку, под абсолютно несъедобный объект. Так, однажды они наткнулись на огромные, круглые и словно сплюснутые … камни, небрежно отмахнулся Первый, исходя из их грязноватого желто-серого цвета и шершавой ребристой поверхности.

Позже Первому пришлось признать, что он так бы и попался на удочку мира, если бы не любопытство Лилит. Она уже давно собирала все попадающиеся им гибкие ветви. Сначала по вечерам она просто переплетала их вокруг себя, как прежде лианы в макете и его имитации, потом однажды сосредоточенно нахмурилась, повертела свое плетение перед собой, свернула его, сомкнула — и с тех пор они складывали найденные плоды в это ее неуклюжее, но куда более вместительное, чем ее