Вихрь любви - Мейр Ансворт

— По-моему, он вас не видел, — добавил он. — Кажется, он просто хотел убедиться, что вас здесь нет. Хорошо, что отослал собаку домой. Пес бы вас нашел без труда.

Она кивнула, затем выглянула в окно.

— Вечером, — вдруг сказала она, — когда вы зажигаете лампу, сюда может заглянуть любой. На окнах нет занавесок!

Джулиан подошел к платяному шкафу, достал из ящика кусок камчатной ткани и протянул его Ноне.

— Сейчас дам вам иголку с ниткой, — сказал он. — На окне есть палка для занавесок… правда старая… кольца и тому подобное.

Некоторое время спустя он оторвался от книги и увидел, что Нона усердно делает стежок за стежком. Может быть, Ханна чему-то и научила ее, но только не шитью. Он тайком наблюдал за ней. Длинная коса, упавшая на плечо, тонкая линия шеи, густые темные ресницы.

В течение следующих нескольких дней жизнь в Крейглас-коттедже вошла в установленное русло. Джулиан привыкал к присутствию Ноны. Она была скорее подавлена, нежели спокойна. Иногда он замечал, как у нее на лице мелькает улыбка, а глаза загораются неудержимым весельем при виде проказ Сэмми. Джулиан был уверен, что Нона веселая, а вовсе не угрюмая, какой представляется под маской замкнутости, которую иногда она сбрасывает. В то время как Джулиан приносил дрова, воду из колодца и молоко, которое Гвион оставлял, Нона убирала, готовила и стирала. Ночью она нередко убегала, отказываясь от его общества.

— Я всегда доберусь до дома, а так я чувствую себя узницей. Мне же нельзя выходить днем!

Все же в некотором смысле он находил ее странной и загадочной.

— Как вам удается отыскать дорогу в темноте? — спросил он Нону однажды вечером, когда, девушка вернулась с растрепанными от ветра волосами и слегка порозовевшая от горного воздуха. Джулиан тревожился, чтобы она не скатилась в пропасть или не соскользнула в трясину.

Нона покачала головой и улыбнулась. Она ничего не скажет о шестом чувстве, которое помогает ей ориентироваться.

Джулиан бывал озадачен, когда она просила объяснить совершенно очевидное слово или фразу, а в следующий момент без остановки цитировала Шекспира.

— Как я буду счастлив, когда сдам выпускные экзамены, — воскликнул он однажды вечером, убирая книгу со стола.

— Экзамены, что это такое? — спросила девушка.

Он объяснил и добавил, что ей следовало бы вернуться в школу.

— Я никогда не ходила в школу, — с ноткой высокомерия в голосе заявила она.

— Да что вы? — Джулиан вопросительно посмотрел на нее.

— Читать и писать меня научили родители, а позже… год или два… я ходила к приходскому священнику и заснималась у учителя вместе с его сыновьями. Когда они пошли в школу, у меня не осталось ничего кроме книг, огромного количества книг, которые я перечитываю снова и снова, Шекспир, Теннисон… сестры Бронте… множество романов. Моя бабушка их любила.

— Вот как? — произнес Джулиан.

Он задумался над ее односторонним образованием. Чтение… одиночество… горы. Неудивительно, что она не такая, как все, а загадочная: Кора в основном интересуется нарядами и балами. При одной мысли о том, чтобы забраться на гору, ее охватывает страх. Ему пришло в голову, что, если не считать поверхностных бесед, он не так уж много разговаривал с Корой.

При мысли о Коре ему становилось не по себе. Иногда он спрашивал себя: правильно ли, что Нона живет в коттедже? Несмотря на абсолютную невинность их отношений, он понимал, что общество, в котором он вырос, осудит его за нарушение условностей. Нона, по-видимому, об этом ничего не знает. Она выросла в диком, уединенном месте и, вероятно, не подозревает о существовании подобных правил. Вся ответственность лежит на нем, и это омрачает их в общем-то хорошие отношения.

Джулиан сложил свои книги, когда Сэмми, неотрывно наблюдавший за ним с ковра у камина, вдруг подскочил, запрыгал через две ступеньки по лестнице развернулся и опрометью бросился вниз. Он повторил это дюжину раз — и, в конце концов, совершил головокружительный скачок, сбивая все на своем пути. Потом он сел на ковре на задние лапки и приготовился к дальнейшим развлечениям.

Зайчонок стал почти ручным. Однажды вечером он забрался Ноне на колени, энергично умылся лапками и даже робко лизнул протянутый ею палец.

— Ах, ты, паршивец! — улыбнулся Джулиан.

— Нельзя плохо говорить о зайцах, — серьезно заметила Нона. — Если в них выстрелить серебром, они могут превратиться в ведьм.

— Я не собираюсь стрелять в Сэмми, так что этого мы никогда не узнаем, — весело ответил Джулиан. — Для меня он просто зайчонок.

После ужина этим вечером Джулиан сначала посмотрел на свои книги, потом на Нону. Во время ужина она, казалось, все время была погружена в какие-то свои мысли.

— А что за странный музыкальный инструмент вы с собой принесли? Сыграете для меня?

Она пристально и серьезно посмотрела на него:

— Вам это может не понравиться. Звук, думаю, слишком громкий для этой комнаты. Я часто беру кроту в горы, где звуки многократно отражаются от Скал.

— Концертный зал в горах. Это, должно быть, замечательно. А все же не могли бы вы сыграть мне тихо, чтобы я хоть получил представление?

Нона кивнула, и Джулиан побежал наверх за кротой.

— Сэмми, полагаю, лучше поместить в клетку, не думаю, что зайцы музыкальны, — бросил он на ходу.

Вернувшись, он с любопытством следил, как девушка вынула инструмент из бархатного футляра. И хотя крота напоминала обычную скрипку, все же формой несколько отличалась от нее.

Нона дернула струну, положила кроту и взглянула на Джулиана:

— Говорят, игрой на кроте призывают духов. — Джулиан засмеялся, но с удивлением увидел, как ее темные глаза загорелись от гнева.

— Не смейтесь! Этот инструмент имеет власть над духами! Так говорила мама, когда я была маленькой.

— Но вы, конечно, были слишком малы, чтобы это понимать?

— Я всегда знала о… духах. Они окружают нас, и смеяться тут не над чем. Это неразумно и опасно.

Джулиан покачал головой, сдерживая улыбку.

— Вскоре вы заставите поверить в это и меня! Но думаю, мы рискнем, и вы попытаетесь их вызвать. Что вы для меня сыграете?

— «Давида с Белой скалы». Это об умирающем артисте, обращающемся к своей арфе. Он слышит голоса и умоляет Бога позаботиться о детях после его смерти. Я буду петь на валлийском, как учила меня Ханна.

Нона мягко провела смычком по струнам и начала играть и петь ясным, как колокольчик, юношеским голосом. Она то водила смычком по струнам, то дергала их пальцами, и коттедж наполнился странной, но приятной музыкой, которую он никогда не слышал. Нона, гибкая, как цыганка, сидела, раскачиваясь в такт музыке, и она снова кого-то ему напомнила. У него создалось впечатление, будто эта жалобная музыка обволакивает его, отражаясь от стен. В конце концов она стихла на низкой ноте, и в коттедже воцарилась тишина.