Валтасаров пир - Роксана Гедеон

– Мой маленький Жан?

– Да, мадам, священник окрестил его два часа назад. Я радостно вздохнула и тут же снова потребовала:

– Тем более я хочу его видеть, и как можно скорее! Изидора неспешной походкой, не реагируя на мои возгласы, вышла из комнаты. Я вся дрожала от слабости и волнения, голова у меня кружилась, и я побаивалась, что потеряю сознание.

– Ах, не уроните его! – вскрикнула я, едва увидев на руках Изидоры крошечный сверток.

В нем, в этом свертке, была сейчас вся моя жизнь. Незримые, но неразрывные нити тянулись от меня к ребенку, мне хотелось и плакать, и смеяться одновременно, я забыла о боли и слабости, я готова была пережить их вновь, лишь бы всегда быть такой счастливой, как нынче. Сердцем я оценила всю нежность и осторожность, проявленные Изидорой по отношению к моему ребенку, и мне показалось, что нет границ моей благодарности ей.

– Пресвятая дева! – прошептала я, приоткрывая личико Жана. Никогда раньше я не делала ничего более ответственного.

На моей правой полусогнутой руке лежала головка ребенка, а под левой ладонью я всем телом ощущала, как медленно двигаются во сне его теплые крошечные ножки, пухлые и нежные даже сквозь пеленки.

– Какой же он хорошенький, – невольно вырвалось у меня. – Неужели это я его родила?

Мне казалось странным, что после той ночи блуждания по лесу, после прыжка с повозки ребенок родился пухленьким и здоровым. Он пережил со мной все тяготы, но они не оставили на нем ни малейшего следа.

– О Боже! – произнесла я. – Как он похож на отца! Это сходство было столь разительно, что мне стало даже немного обидно. У моего ребенка, о котором я мечтала столько месяцев, не было ни единой моей черточки – только черты Анри: прямой и такой же упрямый носик, та же линия скул, тот же подбородок и даже те же черные мягкие волосики, выбивающиеся из-под кружевного чепчика.

– Ах, какая жалость! – пробормотала я в недоумении. – Я столько страдала, столько мучилась, а он пошел в отца, который даже не знает о его существовании! В такого скверного, трусливого отца!

Изидора деликатно молчала, не подавая виду, что поняла мои последние слова. Конечно, это ее не касалось.

– Прелестный ребенок, мадам. Такой пухленький и здоровый. Только ведь вы блондинка и глаза у вас черные, а у него…

– Да-да, я знаю! – перебила я квартеронку. – Но может быть, он будет походить на мою мать. Она была смуглая-смуглая, как и все в Тоскане…

Я снова посмотрела на спящего Жана, прикоснулась губами к оливковой мягкой коже на щеке ребенка.

– Жан! – прошептала я. – Я тебя люблю больше всех на свете! Пусть я была легкомысленной, пусть я сначала не хотела тебя, пусть мне только семнадцать – все равно я буду самой лучшей матерью, какую ты только можешь пожелать!

Мне вспомнилась та сумасшедшая ночь, когда я брела по тропическому лесу, натыкаясь на деревья и царапаясь о колючки, дрожа от страха и кусая губы от боли. Подумать только, эта мегера Фурси хотела забрать у меня это сокровище, мое драгоценное дитя! Что за мерзкая фурия, что за негодяйка!

Не сознавая, что делаю, я судорожно прижала сына к груди, обняла его, не подумав, что ему, может быть, это не очень нравится.

– Осторожнее! – Изидора в испуге бросилась ко мне. – Вы сделали ему больно!

Жан слегка трепыхнулся и заревел так пронзительно, что меня бросило в холодный пот. Я совершенно не умела обращаться с детьми. Один крик этого ребенка привел меня в ужас. Перепуганная, я отдала малыша Изидоре.

– Ну как вы себя ведете, мадам! – сказала она укоряюще. – Для того чтобы показать свою любовь, совершенно незачем душить ребенка. Он ведь совсем крохотный. Умерьте свои чувства, пожалуйста! Он же не мужчина, чтобы обнимать его так страстно.

– Ах, не читайте мне проповеди! – воскликнула я. – Мне кажется, по части материнства я пока иду впереди вас и знаю больше. Когда у вас будут дети – вот тогда мы посоветуемся.

Я чувствовала, что буду ревновать Жана к кому угодно. Он должен любить только меня. Лишь мне известно, что ему нужно!

– Он орет вовсе не потому, что ему больно. Он голоден! – проговорила я торжествующе. – Видите, я быстрее вас это поняла.

– Возьмите его, мадам, и будьте более сдержанны. Дрожащими пальцами я расстегнула лиф шелковой кофты. Маленького Жана не пришлось просить дважды – крошечный розовый ротик ребенка, нежный и ранимый, как цветочный лепесток, жадно припал к моей груди, не дожидаясь приглашений.

– Ну, какой же он Жан? – произнесла я улыбаясь. – Он Жанно, и это куда лучше!

2

Я оправилась после родов, которые оказались довольно тяжелыми, только через две недели. Лекарь, привезенный из Сен-Пьера, разрешил мне вставать лишь по истечении этого срока.

Жанно рос и развивался успешно; с каждым днем он медленно, но уверенно прибавлял в весе и становился все симпатичнее: когда ему исполнилось три месяца, он выглядел гораздо краше, чем при рождении. Глаза ребенка и взгляд, сперва такие неопределенные, стали ясными, и я отлично видела, что Жанно – голубоглазый мальчик, просто копия Анри. Анри-то ведь тоже был голубоглазый! Черные волосы Жанно, пока еще редкие, но очень шелковистые, с каждым днем становились все мягче, смуглая поначалу кожа приобретала белый нежный оттенок. Малыш легко узнавал меня среди всех женщин и сразу тянул ко мне ручонки, доверчиво улыбаясь.

Остаток осени пролетел совершенно незаметно для меня. Закончился сбор урожая на плантациях, а в ноябре прекратились тропические ливни. В канун Рождества Жанно исполнилось шесть месяцев. Малыш теперь мог сидеть, не падая на спину, и головка его уже давно не запрокидывалась беспомощно назад, пугая меня. У него начали появляться первые зубки, а вместе с ними – новые заботы, новые трудности. Жанно плакал по ночам от непривычных ощущений, и я часами сидела у его колыбели, пытаясь успокоить и укачать. Лишь когда усталость валила меня с ног, мне на помощь приходила Изидора. Но в целом все шло без особых осложнений. Я была счастлива и огорчалась только оттого, что молока у меня хватило лишь на первые два месяца. Потом пришлось пригласить кормилицу – дородную негритянку Жасмину.

Летело время, а вместе с проходящими месяцами проходила и моя тревога о том, что меня могут обнаружить, разлучить с сыном, лишить братьев.

Я действительно была счастлива. Но теперь, когда после родов прошло столько времени, у меня в душе и даже в теле появлялось ощущение чего-то смутно желаемого, сладко-пронзительного.

Я часто подходила к зеркалу… Роды так изменили меня к лучшему, что я сама себя не узнавала. Фигура, ранее еще сохранявшая девическую угловатость, теперь приобрела плавные, нежные очертания. Я снова стала стройной и изящной, и забылись те времена, когда мою тонкую талию так изуродовала беременность. Волосы выгорели на солнце, стали до пронзительности белокурыми и такими пышными, что я едва могла с ними совладать. Четче проступила тонкая лепка скул, черные глаза сияли от счастья, а кожа под жарким солнцем Мартиники приобрела медово-смуглый оттенок. Без сомнения, я стала красивее.