Дорога в Рим - Бен Кейн

Фабиола, почуяв угрозу, оглядела ближайшие лавки. Закрытая пекарня ее не удивила: работа там начиналась затемно и весь хлеб — основной рацион большинства римлян — расхватывали еще утром, так что к полудню пекарь всегда уходил вздремнуть. Зато горшечник обычно сидел за работой до заката, и видеть закрытую гончарню было странно. При взгляде же на аптеку Фабиола и вовсе нахмурилась. Аптекарь, коренастый лысеющий грек, на глазах торопливо убирал с прилавка выставленные склянки со снадобьями. Если учесть, что девицы из Лупанария наведывались к нему ежедневно, скупая все: от противозачаточных настоек до любовных зелий, — то аптечная выручка зависела от Лупанария чуть ли не полностью. И при этом грек закрывает лавку среди бела дня?..

Фабиола рванулась к аптекарю.

— Ты куда, госпожа? — взревел сзади Бенигн. — То есть Фабиола?

Она махнула ему и трем другим стражникам, чтобы шли за ней, хотя аптека всего в двадцати шагах, Бенигну будет спокойнее рядом.

Навстречу Фабиоле, показавшейся на пороге лавочки, вышел сам хозяин, вытирая руки о заляпанный передник.

— Рад тебя видеть, госпожа, — поклонился он. — Снова нужен валериановый настой от бессонницы?

— Нет, спасибо. Уже закрываешься? — Она указала на полупустые полки и прилавок.

— Да. — Аптекарь отвел глаза и торопливо добавил: — Жена заболела.

— Какой ужас! — воскликнула Фабиола с образцовым сочувствием на лице. Подозрения, возникшие из-за горшечника и пекаря, только усилились. — Надеюсь, ничего серьезного?

Аптекарь неловко замялся.

— Лихорадка… Еще с ночи…

— Ну уж ты-то наверняка напоил ее нужной микстурой.

— Конечно, — пробормотал грек.

— Какой?

Аптекарь смешался, и девушка поняла, что он лжет. Жену он любил, и, если бы она вправду заболела, он утром не открыл бы аптеку вовсе.

— Что происходит? — спросила Фабиола, подходя ближе. — Горшечник тоже запер лавку, вся улица как вымерла.

Грек шумно сглотнул.

— Не бойся, скажи мне! — Девушка взяла его за руку. — Мы же друзья и соседи.

Аптекарь оглядел улицу в оба конца и явно обрадовался безлюдью.

— Ты права. Надо было тебя предупредить, но он пригрозил убить всю семью. — Голос его прервался от напряжения. — Прости.

Фабиола, несмотря на растущую тревогу, вздохнула чуть свободнее.

— Кто «он»? Сцевола?

— Да, — испуганно кивнул грек.

— Что он задумал? — Фабиоле отчаянно хотелось, чтобы ее подозрения подтвердил кто-то посторонний.

— Он не говорил. Наверняка ничего хорошего. — Аптекарь утер пот со лба. — Всем здешним лавочникам велено исчезнуть после полудня. И не высовываться.

Фабиола кивнула. Идею о том, чтобы удалить возможных сторонников, а заодно и свидетелей, наверняка подсказал Антоний. Сцевола жесток и безжалостен, ему все равно, сколько народу погибнет, а вот начальнику конницы нужно остаться чистым.

— Тогда уходи поскорее, — бросила она. — Ступай к семье.

Аптекарь явно чувствовал себя неловко. Он, мужчина, трусливо сбегает, оставляя женщину в опасности.

— Может, чем-нибудь помочь? — спросил он.

— Оставь нам немного ацетума и маковой настойки, — мягко улыбнулась Фабиола, облегчая его муки. — Напотом.

— Конечно! — Аптекарь юркнул в лавку и через минуту вернулся, по уши нагруженный склянками. — Вот все, что есть!

Фабиола запротестовала, однако грек не желал и слушать.

— Хоть так помогу, — заявил он. — Да охранят вас всеблагие боги!

— Спасибо!

Фабиола, дав знак охранникам взять лекарства у грека, направилась обратно в Лупанарий.

Ждать оставалось недолго.

* * *

Потея от натуги, Тарквиний наконец добрался до вершины Капитолийского холма, к величественному храму, сооруженному в честь Юпитера. Голова раскалывалась, во рту было мерзко. Гаруспик от души жалел, что накануне ввязался в угощение, устроенное для народа Цезарем. Славная возможность попировать, казавшаяся вчера такой заманчивой, теперь изрядно осложнила жизнь: Тарквиний безнадежно опаздывал. Храм Юпитера бывает безлюдным либо ранним утром, пока толпа еще не собралась, либо вечером, когда народ уже схлынет. Гаруспик же пришел в святилище около полудня, когда тут уже собралось пол-Рима. Так что на успешное гадание рассчитывать не приходилось.

С тех пор как он вернулся с латифундии, сидеть у Лупанария стало скучнее некуда: дни текли за днями, ничего не происходило, и гаруспик не понимал, зачем было лететь сюда в такой спешке. Заговаривать с Фабиолой не хотелось: вряд ли она порадуется человеку, из-за которого ее брат был вынужден бежать из Рима, а если вдруг Ромул не вернется, она обвинит Тарквиния в его гибели. Поэтому гаруспик оставался в тени, собирал сведения и молил богов, чтобы указали путь. Вера его, как никогда, подвергалась испытанию на прочность.

От гадателя он узнал, что Фабиола, бывшая любовница Децима Брута, теперь состоит в связи с Марком Антонием. Это объясняло виденную гаруспиком сцену у храма несколько дней назад. Несмотря на толпы народа, ему удалось не отстать от Фабиолы и даже разглядеть, как ее попытка заговорить с Брутом сорвалась из-за появления Антония, сопровождаемого главарем тех бандитов, что стояли в засадах вокруг публичного дома. Грозные жесты обоих нобилей говорили сами за себя, и хотя гаруспик не слышал ни слова, ярость Брута, торжество Антония и подавленный вид Фабиолы явно показывали, что девушка враз лишилась обоих поклонников, а предводитель бандитов намерен не оставлять ее в покое. Сестре Ромула явно что-то грозило.

Тарквиний осознавал собственную беспомощность — без денег, власти и политического влияния тут не обойтись, а он только и способен, что следить за Лупанарием. Два дня назад он едва удержался, чтобы не войти внутрь, и остановило его лишь стойкое чувство, что пока не время. Однако по-прежнему ничего не происходило, и в день последнего Цезарева триумфа гаруспик решил, что пора отвлечься. Чуть ли не все римские улицы были уставлены столами, прогибающимися под щедрым угощением, город гулял и бражничал, не отказывая в веселье даже угрюмым чужеземцам вроде Тарквиния. Гаруспик сам не заметил, как осушил полдюжины чаш с вином, которые настойчиво подносила ему пирующая толпа, и потом еле добрался до жалкой чердачной комнатки, которую снимал в обветшалой инсуле на берегу Тибра.

О намерении сходить в храм Юпитера Капитолийского он вспомнил лишь наутро, проснувшись в холодном поту, и теперь едва не выбился из сил, в спешке карабкаясь на холм. Возможность сбежать подальше от Лупанария, где ему уже надоело сидеть без дела и изображать уличного дурачка, гаруспика только радовала, хотя он и стыдился это признать.

Через час, правда, радужный настрой исчез. Курица, купленная в храме и принесенная в жертву по всем правилам, оказалась бесполезной: ни печень, ни потроха ничего ему не открыли. Тарквиний в отчаянии купил вторую курицу и повторил процедуру — опять тщетно. Не обращая внимания на любопытные взгляды и просьбы погадать, он надолго застыл в молчании, созерцая куриные внутренности. Никаких откровений, ровно ничего. После молитв у статуи Юпитера и в целле — длинной и темной внутренней части храма — перед глазами всплыла лишь сцена убийства у Лупанария, знакомая по былым тревожным снам. Мучимый головной болью, гаруспик не заметил, что на этот раз в видении погибал не один человек.