Сталинъюгенд - Алексей Кирпичников

Комиссар государственной безопасности

(Влодзимирский)

18 декабря 1943 года».

Рядом с фамилией инквизитора красовалась его подпись: «Л. Влодзимирский», выполненная интеллигентным почерком.

* * *

Ещё минут через пятнадцать, выдав справки об освобождении, их выпустили на морозную улицу через выход с тыльной стороны здания Наркомата госбезопасности на Фуркасовский. Всем им было идти в сторону Кремля. Не отставая друг от друга, они выскочили на Большую Лубянскую и быстрыми шагами устремились вниз к Манежу. Пуржило, и навстречу им резкими посвистами и порывами дул леденящий и пронизывающий декабрьский ветер, то и дело забрасывавший жесткие, морозные крупинки за воротники, за завязанные под подбородки шапки-ушанки и за запахи их зимних пальто. Чтобы не быть сбитыми с ног ветром, они шли навстречу его порывам, пригнувшись вперёд. За полгода разлуки друзья немного отвыкли друг от друга.

Вечерняя зимняя Москва военной поры оказалась совершенно безлюдна. С Пушечной, наперерез ребятам, устремился патруль, заинтересовавшийся странной группой. Возглавлял его армейский капитан, а сзади маячили двое красноармейцев с винтовками за плечами.

— Почему нарушаете комендантский час? Ваши документы!

Сняв варежки, они послушно достали из внутренних карманов пальто узкие полоски бумаги, где значилось, что сего числа, в 22.00, они освобождены из заключения во внутренней тюрьме НКГБ, и протянули их офицеру.

Взяв Ванин листок в неснятую на морозе рукавицу, капитан изучил документ, внимательно вчитываясь в каждое слово. Вернув справку, он брал такую же у следующего, пока не прочёл все.

— Не пойму, — спросил начальник патруля, попеременно глядя то на Ваню, то на Серёжу. — Вы что же, сыновья товарища Микояна?…

Микоянчики, молча отогревавшие дыханием заледеневшие ладони и перетаптывавшиеся с ноги на ногу, с ответом не спешили.

— Ну а кто же ещё могут быть Вано Анастасович и Серго Анастасович Микояны?! — Воскликнул уже осмелевший и самый наглый из парней, Артём, испугавшись, что сейчас всех потащат в комендатуру «до выяснения обстоятельств».

Это, и вправду, спасло положение: капитан отдал честь и пожелал счастливого пути. Солдаты посторонились, и замерзшие мальчишки, убрав в карманы справки и надев варежки на уже закоченевшие руки, припустили вниз, в сторону улицы Горького, оставив оторопевшего офицера в одиночку додумывать загадку с детьми члена Политбюро.

Казалось, друзьям только и надо было — снова пережить плечом к плечу какой-то крошечный волнительный отрезок жизни — чтобы исчезло отчуждение.

— Неужели все закончилось?! — прорвался сквозь ветер голос Арманда.

— Вроде бы да, — почти набегу, откликнулся Реденс.

Все, наперебой, стали вклиниваться в разговор, стараясь перекричать пургу.

— А я уж думал: никогда не выйдем. Это счастье, что товарищ Сталин узнал обо всём, разобрался и выпустил нас.

— Ты что?! Нас же в ссылку!

— Да это не он! Это следователи все подстроили!

— Гады! Им дай волю — мы вообще бы оттуда не вышли!

— А ведь заставляли придумать, кто Шахом руководил!

— Я уж решил, что придётся говорить против родителей…

— А я знал, что товарищ Сталин нас защитит!

— Правда! И я тоже!

— И я!

— Точно!

— Мы на воле! Ура!

— Да здравствует свобода! Ура товарищу Сталину!

— Ура-а-а!!!

Нестройное, восьмиголосое «ура» утонуло в завываниях ветра на Театральной площади.