Москвест - Андрей Жвалевский

— Как?

— Я тебе потом расскажу, это долгая история.

Маша обхватила себя руками.

— А зачем ты вернулся?

— Маш, мне очень тяжело это тебе говорить…

— Так не говори! — воскликнула Маша. — Я не хочу знать, что там впереди, я счастлива сейчас, и не надо мне другого!

— Маш, он обманывает тебя!

— Кто?

— Твой Астахов.

— Да нет же! — Маша рассмеялась. — Господи, я думала, ты мне расскажешь, что мы скоро умрем, а тут такие глупости.

Маша расслабилась и облегченно вздохнула.

— Миш, он прекрасный человек, он замечательный! Он столько всего знает! И он женится на мне! Уже все об этом говорят. Свадьба вовсю готовится. Он не может меня обмануть!

Миша смотрел в Машины ясные глаза и не знал, сможет ли сказать всю правду. Малодушно начал сначала. Рассказал про 1934 год, про беспризорников, про то, как выжил благодаря тому, что умел трепать языком.

— Да ты все время за счет этого выживал, — фыркнула Маша.

Рассказал про встречу с Профессором, про то, как тот облизывался на его сапоги и как он достал ему документы из архива.

— Маш, я знаю, ты сильная, ты… Ты только не плачь, ладно? Вот тебе страница из церковной книги, он мне ее вырвал.

Маша взяла в руки листик.

— Да это просто ошибка! — воскликнула она. — Имя перепутали! Какая Ольга? Я не знаю никакой… Ольга? — Маша побледнела. — Не может быть!

Мишка сидел и чувствовал себя полным идиотом. Он бы с удовольствием свернул шею Астахову, только б не видеть сейчас Машиного лица.

— А я? — спросила Маша.

— А ты… Короче, неизвестно, что с тобой случилось, — выдохнул Мишка.

Правду он сказать не смог.

Маша застыла, как изваяние. Да и температура ее рук была тоже как у памятника. Мишка и рад был бы что-то сказать, но не знал, с какой стороны к ней подступиться.

— Извини, меня ждут, — вдруг сказала Маша и вышла из комнаты.

* * *

— На тебе? А с чего ты взяла, что я решил жениться на тебе? — у Пал Иваныча был такой растерянный вид, что в других обстоятельствах Маше было бы смешно.

Но не сейчас. Сейчас она ногтями впилась в ладонь, чтобы не разреветься.

— Вы же говорили! — Маша изо всех сил старалась удержать голос, который стремился сбиться в позорный фальцет. — Вы обещали!

— Да что я говорил? Что обещал?!

Маша думала, что хуже уже и придумать сложно. Оказалось — может быть и хуже.

В комнату вошла Ольга Михайловна. Вернее, впорхнула. Она как по воздуху ступала, сияя от счастья. Прямо колибри. Но стоило ей оценить ситуацию (красная от возмущения прислуга и смущенный жених), как колибри превратилась в коршуна.

— Так, Мария, — Ольга Михайловна умудрялась говорить не просто сквозь зубы, а сквозь плотно сжатые губы, — что бы у вас ни было ранее, теперь Павел Иванович будет человеком семейным…

Маша не выдержала, губы ее задрожали.

— Ты сделал ей ребенка? — сухо осведомилась Ольга Михайловна у будущего мужа.

Тот прижал руки к груди:

— Да христом-богом клянусь…

— С тобой потом, — отрезала женщина-коршун и всем корпусом повернулась к Маше. — Не беспокойся, без помощи не оставим. Найдем жениха. Даже денег на избу выделим. Ребенок — от Бога…

Маша с большим трудом снова взяла себя в руки.

— Какой ребенок?! Какая изба?! Что вы несете?!

— То есть ребенка нет? — морщинки, испортившие безупречный лоб невесты, растаяли без следа.

— Конечно, нет! И быть не могло!

— Честное слово! — Граф порывисто перекрестился на икону в углу. — Она только позировала!

— Неглиже? — подозрительно уточнила Ольга Михайловна.

— Господь с тобой! В платье!

— Тогда, — теперь и Ольга Михайловна выглядела удивленной, — в чем беда?

Маша готовилась повторить все свои упреки, и Астахов торопливо опередил ее:

— Да, ма шер, вбила себе в голову, что я жениться на ней хочу!

И снова колючий ком в горле помешал Маше выговориться. Она и перед Пал Иванычем плакать не хотела, а уж перед его будущей женой…

Зато Ольга Михайловна окончательно успокоилась и превратилась из коршуна не в колибри, конечно — но в заботливую лебедушку.

— Ах, Павел Иванович, Павел Иванович, — она так ласково ругала Астахова, что Маша наконец поняла значение устаревшего слова «пожурила». — Вскружил бедной девочке голову!

Его сиятельство только руками развел. Он уже понял, что гроза миновала, сейчас его Оленька все устроит, разберется в этой деликатной ситуации.

— Всё твои стихи! Книги твои! — улыбалась Ольга Михайловна, глядя на покаянного графа. — Не дело девушке книги читать, ей детей растить…

Тут она вдруг словно вспомнила что-то, ласково спросила у Маши:

— Ты деток любишь-то?

Маша машинально кивнула.

— Вот и славно! Мы собираемся в имение моего папеньки уехать. Тут недалеко, верст десять. И когда детки пойдут, нам няня понадобится. Ты подойдешь! А дурь твоя… Да выйдет она с божьей помощью…

— Не выйдет! — Маша хотела крикнуть, но получился жалкий сип.

Она поняла, что все, предел. Больше сдерживаться она не сможет. Развернулась и побежала, хотя Ольга Михайловна еще что-то вслед говорила. Чутьем нашла дверь, по коридору неслась, сшибая людей.

А потом ее кто-то крепко схватил и куда-то поволок. Куда-то, где было много света и воздуха. Маша ревела, и била того, кто ее держал, и порывалась убежать, и обвиняла весь мир, и собиралась прямо тут же с шестого этажа прыгнуть…

— С какого шестого этажа? — сказали ей прямо в ухо. — Мы в XIX веке, не забыла?..

Только тут Маша поняла, что все это время ее держит Мишка. Теперь можно просто реветь, уткнувшись в его плечо, которое почему-то сильно пахло мышами и пылью.

Они стояли за конюшней, но Катерина их видела.

— Не брат он ей, — грустно сообщила она конюху Матвею, человеку грубому и бесчувственному. — Ох, не брат…

Матвей только пожал плечами.

* * *

Маша сидела прямо на земле, обхватив колени руками. За сегодня она вымоталась так, что не чувствовала уже ничего. Зато Мишка явно повеселел. Он бодро орудовал заступом.

— Надо поглубже закопать, — зачем-то говорил он Маше. — А то до 1934 года не долежит.

Маша решила поддержать разговор. Просто чтобы не молчать.

— А зачем?

— Да обещал одному… Профессору… Ладно, хватит!